Франц, скромный молодой человек из провинции приезжает в столицу с тем, чтобы устроить свою дальнейшую жизнь. В этом он надеется на помощь своего родственника, богатого коммерсанта. Вскоре, будучи частым гостем в его доме, Франц влюбляется в прекрасную и недоступную Марту, жену своего дяди. Их роман бурно развивается, и постепенно Марта внушает Францу мысль, что единственным препятствием на пути к их совместному счастью является её муж. Препятствие должно быть устранено…
Странно, что вот деньги есть, а мечта остается мечтой.
Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом -- единственная печаль мира. Но какая печаль? Не удержать этой скользящей, тающей красоты никакими молитвами, никакими заклинаниями, как нельзя удержать бледнеющую радугу или падучую звезду.
Париж! Не город, а шампанское, – но у меня от него всегда изжога.
Видишь ли, друг мой, мечты нельзя отдавать в банк под проценты. Это бумаги неверные; да и проценты - пустяшные.
На всякий случай она опять попытала письменный стол. Он весь подобрался и замер при её приближении. Захлопали ящики, как оплеухи. Осмотрен. Осмотрен. Осмотрен.
…с комическим радушием протягивали свои плюшевые руки старые кресла, на одном из которых дремала злая обвешталая собачка.
Он завел себе самопишущую ручку с серебряной зацепкой, два патентованных карандаша, и в хорошей парикмахерской полукругом выбрил шею. Прыщики на переносице сперва были запудрены, потом прошли вовсе. Выжаты были мельчайшие угри, дружно жившие по бокам носа, близ угловатых его ноздрей. Перестала лосниться впадинка подбородка, и он ежедневно брился, уничтожая не только твердый темный волос на щеках и на шее, но и легкий пух на скулах. Он стал холить руки и употреблял душистую воду для волос. Вообще, он сошел бы за приличнейшего, обыкновеннейшего приказчика, если бы вот не эта чуть хищная угловатость ноздрей, да какая-то странная слабость в очертаниях губ, как будто он запыхался, да глаза за стеклами очков, – беспокойные глаза, нечистого цвета, со всегда воспаленными жилками на белках. И нехорошо было, что одна коричневая прядь имела обыкновение отклеиваться и спадать ему на висок, до самой брови.
Франц возмужал от любви. Эта любовь была чем-то вроде диплома, которым можно было гордиться.
И вдруг что-то случилось. Солнце с размаху ударило по длинным струям дождя, скосило их – струи стали сразу тонкими, золотыми, беззвучными. Снова и снова размахивалось солнце, - и разбитый дождь уже летал отдельными огненными каплями, лиловой синевой отливал асфальт…
Читал он внимательно, с удовольствием. Вне солнцем освещённой страницы не существовало сейчас ничего. Он перевернул страницу, и весь мир жадно, как игривая собака, ожидавший это мгновение, метнулся к нему светлым прыжком, - но, ласково отбросив его, Драйер опять замкнулся в книгу.
Пять-шесть таких улиц, и чем дальше от моря, тем дешевле, словно море – сцена, а ряды домов – ряды в театре, кресла, стулья, а там уж и стоячие места.
Любовь к матери была его первой несчастной любовью.
"Таким образом из пустяка, из случайной встречи в глупейшем городке, выросло что-то облачное и непоправимое. Меж тем, не было на свете такого электрического пылесоса, который мог бы мгновенно вычистить все комнаты мозга".
«увертливый жилет»
«успокоившееся пальто»
«отдыхают в причудливых положениях смутные, усталые, за день перещупанные вещи»
циферблат «полон отчаяния, презрения и скуки»
стойка «зябнет от пивной пены»
висят в ресторанах и дансингах «пресыщенные зеркала»
«пробочка подумала-подумала да и покатилась»
в шкапу «улучив мгновение, тайком плюхнулся с вешалки халат»
«быстро и яростно свернула замку шею»
«звонок улетает в дом в погоню за горничной»
фосфористые стрелки и цифры часов — «скелет времени»
на магазинных манекенах с восковыми лицами костюмы выглажены «утюгом идеала»
«бессознательно набирать рекрутов в захолустьях памяти»
«редкости и равнодушности ее ночных соизволений».
"Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом – единственная печаль мира. Но какая печаль? Не удержать этой скользящей, тающей красоты никакими молитвами, никакими заклинаниями, как нельзя удержать бледнеющую радугу или падучую звезду. Не нужно думать об этом, нужно на время ничего не видеть, ничего не слышать..."
…Мысль была так хороша, так дерзновенна, что даже сердце запнулось...
-- Слава Богу,-- ты это понял,-- сказала Марта.-- Видишь ли, друг мой, мечты нельзя отдавать в банк под проценты. Это бумаги неверные; да и проценты -- пустяшные.
Человека лишнего, человека, широкой, спокойной спиной мешающего нам протиснуться к вокзальной кассе или к прилавку, мы ненавидим куда тяжелее и яростнее, чем откровенного врага, откровенно напакостившего нам.
Странно, что вот деньги есть, а мечта остается мечтой.
Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом - единственная печаль мира.