В удаленном доме на вершине холма одинокий мальчик становится свидетелем глубоко травмирующего события. Пытается сбежать, но безуспешно. Оставаясь наедине со своим все менее вменяемым родителем, он мечтает о безопасности, о друзьях в городе внизу, о побеге. Когда незнакомец стучится в дверь, мальчик чувствует, что дни изоляции подходят к концу. Но кто дал этому человеку полномочия вести записи? Какова истинная цель его вопросов? Он друг? Враг? Или нечто совсем иное? Наполненный красотой, страхом...
Мальчики и девочки могут стать ворами-отшельниками. Они могут найти путь или человека, которые подтолкнут их к взрослению. Они могут противостоять врагу и исчезнуть.
Пиши, как хочется. Называй себя «я», «он», «она», «мы», «они» или «вы», и ты не солжешь, хотя можешь рассказывать две истории сразу. Унаследуй от кого-нибудь вторую книгу, чтобы ее продолжить, и побеседуешь с тем, кто уже оставил в ней свой след. Пиши обрывками и на полях.
Все должно исчезнуть, – сказал я, указывая на захиревшую округу. – Или выстоять.
Houses built on bridges are scandals. A bridge wants to not be. If it could choose its shape, a bridge would be no shape, an unspace to link One-place-town to Another-place-town over a river or a road or a tangle of railway tracks or a quarry, or to attach an island to another island or to the continent from which it strains. The dream of a bridge is of a woman standing at one side of a gorge and stepping out as if her job is to die, but when her foot falls it meets the ground right on the other side. A bridge is just better than no bridge but its horizon is gaplessness, and the fact of itself should still shame it. But someone had built on this bridge, drawn attention to its matter and failure. An arrogance that thrilled me. Where else could those children live?
A haggard man used one of the huts as a home. He lay on a sagging mattress, his head on his pack, surrounded by rubbish—paper, porcelain shards, food remains, and unidentifiable debris. His hand was over his eyes. He looked like a failed soldier. Dirt seemed so worked into him that the lines of his face were like writing.
I froze. And after an instant a jackal yelled, as if it had been waiting for me to stand still. It was close. I tried to understand why I’d stopped.
The second book’s for readers, he said. But you can’t know when they’ll come, if they do. It’s the book for telling: no code for that one. But—he counted one again and had my close attention—you can still use it to tell secrets and send messages. Even so. You could say them right out, but you can hide them in the words too, in their letters, in the ordering on lines, the arrangements and rhythms. He said, The second book’s performance.
He said, You’ll write it not because there’s no possibility it’ll be found but because it costs too much to not write it. If you ever find someone else’s third book, it’s up to you what you do. You could read it, but you don’t have to. Nothing you’d read would be for you. If I found one, he said, what I’d do is I’d set fire to it. I wouldn’t read it and I wouldn’t give it to you.
- Рождай только то, что прочтут, - сказал мне управляющий. - Каждое записанное слово записано, чтобы быть прочтенным, а если его не почти, это провал, неудача. Такие слова как гусеницы, погибшие до преображения.
Порой, если закрыть глаза и стоять очень неподвижно, можно увидеть скалы на изнанке век. Или осознать, что форма вещей совсем не похожа на то, что ты в силах постигнуть.