Данная аудиокнига Александра Гениса не похожа на предыдущие. Литературы в ней меньше, жизни больше, но юмора столько же. “Обратный адрес” – это одиссея по архипелагу памяти. На каждом острове (Луганск, Киев, Рязань, Рига, Париж, Нью-Йорк и вся Русская Америка) нас ждут предки, друзья и кумиры автора. Среди них – Петр Вайль и Сергей Довлатов, Алексей Герман и Андрей Битов, Синявский и Бахчанян, Бродский и Барышников, Толстая и Сорокин, Хвостенко и Гребенщиков, Неизвестный и Шемякин, Акунин и...
Под постоянным напором из года в год глобус сжимался, и карта дробилась. Из одной только Югославии вышло шесть стран, и во всех меня печатали, включая последнюю - Черногорию. Она появилась буквально на моих глазах, и я первым купил её почтовые марки. Свою маленькую, но гордую страну мне показывал (с вершины горы) такой же ерепенистый директор её главного музея. Чтобы занять эту должность, ему пришлось заполнить анкету. В болезненной графе "национальность" он поставил "не колышет".
Культура была неконвертируемой валютой провинции, и мои родители верили в нее, не задавая вопросов.
Не происхождение, не национальность, не профессия, не политические взгляды, а книги определяли личность отечественных интеллигентов, делая их непохожими на всех и неотличимыми друг от друга. В гостях у сверстника я могу достать с полки любую книгу, потому что помню их все на цвет и ощупь.
Холостому плохо везде, женатому только дома.
Они (поминки) дороги мне тем, что рано или поздно гости начинают смеяться, вспоминая усопшего. И это лучшее, что для него могут сделать оставшиеся. Смерть очищает жизнь от скуки, и в осадке остаётся весёлое.
- Запомни, - учила меня англичанка, - шотландцы молчат, ирландцы пьют, а про валлийцев ничего не известно - они всегда поют.
В беседе он не церемонился: Бродского называл бухгалтером, Аксенова — засохшей манной кашей, русских — опухшими от водки блондинами. Остановившись, чтобы перевести дух, Эдик из вежливости завел разговор на Америку. — Что ж мы все обо мне, да обо мне. Скажите, что у вас говорят о Лимонове?
Чужая эрудиция, как пыль, садится на твои страницы, и, чтобы стереть её, нужны осмысленные усилия и воля к невежеству.
Если, начитавшись Гоголя, вы не бросаетесь к холодильнику, пора обращаться к врачу.
Провинциалов часто отличает та отчаянная жадность к культуре, которой, не зная её причины, я и сам болел, и в других встречал. Однажды мне в Нью-Йорк пришло письмо из Приамурского посёлка, который я не сумел найти в атласе. Начиналось оно так. — Вы, конечно, не поверите, — писал автор, — но у нас ещё не все прочли Борхеса.