Впрочем ,теперь возмущаться стало опасно. Слов о том ,что 100 лет назад о протекторате попросило лишь несколько сумонов ,а значит не вся будущая Тува ,не весь народ ,что условия протектората не соблюдались -край сразу стали превращать в часть Российской империи в этот раз в отличии от прошлых юбилеев не слышалось. За призывы отделить Туву могли и срок впаять -не девяностые годы ,когда можно было говорить все что хочешь.
Да, наверняка – и он только сейчас это понял – Женечка была лучшей женщиной в его жизни. Самым интересным из встреченных людей. Но как трудно с этими лучшими и интересными!.
Рассадить, пригласить какого-нибудь суперпроповедника и объяснить, загипнотизировать, дать установку на то, чтобы жены не сверлили мозг мужьям, мужья любили и берегли жен, свекры не гнобили снох, тести не презирали зятьев, парни не били рожи друг другу, школьники не чмырили слабых, девушки не плескали кислоту на соперниц. И так далее, так далее, так далее.
Внушить, что каждый человек – действительно чудо. Каждый способен на огромные достижения, каждый – источник счастья. Каждого надо беречь и давать ему возможность это счастье дарить окружающим.
Но понятно, что любая проповедь, самый крепкий гипноз – бессильны. Природу человека не изменить.
Да и возможен ли настоящий кайф в сорок лет? Любое, даже самое приятное ощущение сразу отравляется гноем прошлых проблем, гадостей, обломов.
По природе не твердый, не упорный, он когда-то решил, что его родина – вот ... что его река – Енисей, его деревья – толстые кривые тополя, его лето- испепеляющее жаром, а зима - выжигающая морозом....
Все ничтожества пытаются сделать именно себя центром Вселенной. Чем мельче народец, тем больше замашки.
Он с недоумением и какой-то брезгливостью к себе сознавал, что без небольших ссор, споров ему скучно. И что странно – с другими женщинами такого не было, а Алина своей тихостью будто провоцировала на то, чтоб с ней поругаться, сказать обидное.
Сибиряк не тот, кто не боится холода, а тот,кто правильно одевается.
Знать - одно, а быть частью - опасно.
«Если всерьез поверить, что это его собственная, единственная жизнь, которая не повторится ни в каком виде, что все, что было, неисправимо, что большая часть этой жизни уже прошла, то можно вполне загреметь в дурку или повеситься от ужаса. Ведь лучше не будет, а по-настоящему хорошего, настоящего, важного случилось так мало. И вообще, вспомнить-то особенно нечего…»