Никто не знает, откуда взялась Зона Икс – смертельно опасная территория, кишащая аномальными явлениями. Там не бегают чудовища, оттуда не приносят трофеев, и охотники за наживой там не промышляют. Тайная правительственная организация отправляет в Зону одну исследовательскую экспедицию за другой, но чаще всего те не возвращаются – или возвращаются, но неуловимо и страшно изменившись. Сможет ли новая, двенадцатая, экспедиция в Зону добиться того, что не удалось предшественникам, и раскрыть тайны...
Когда мозг ожидает чего-то определенного, любое не отвечающее ожиданиям происшествие удивляет.
Но больше всего пугал громкий заунывный стон, раздававшийся с наступлением сумерек. С моря задувал ветер, в лесу же было до странного тихо, и от этого нам никак не удавалось определить источник звука – он будто доносился прямо из поросшего кипарисами болота. В воде, черной и неподвижной, как в зеркале отражались лоскуты мха, бородой свисавшего с ветвей. Если смотреть в сторону океана, то глазам представала сплошь черная вода и серые стволы кипарисов, облепленные мхом, а в ушах стоял один лишь стон. Зона была странной и по-своему красивой…
Я не стану называть имена своих спутниц – зачем, если через пару дней в живых из них останется только топограф? Кроме того, нам с самого начала внушали: «Никаких имен, все личное должно остаться в стороне и не отвлекать от выполнения поставленной задачи». Имена остались дома. В Зоне Икс они нам не принадлежали.
В общем, не важно, какую ложь я внушала себе: дома меня ничто не держало – он стал таким же чужим и пустым, как Зона, а идти мне больше было некуда. Что внушали себе остальные – не знаю и знать не хочу, но думаю, ими двигало хоть какое-то подобие любопытства. Без любопытства тут недолго и свихнуться.
Моя хроническая замкнутость беспокоила родителей, и они читали нудные нотации, будто хотели убедить меня, что занимаются моим воспитанием.
Были и признания, но их я приводить не буду. Отмечу только, что они были искренними, будто люди, писавшие их, либо уже умирали, либо знали: им осталось недолго. Так много людей, так много нужно сказать - и так мало это значит.
Наконец я обшарила карманы её штанов: немного мелочи, четки и листок бумаги. На нем были записаны разные гипнотические внушения, способные "парализовать", "принудить к согласию", "подчинить" - каждому соответствовало активационное слово или фраза. Должно быть, она боялась забыть, каким образом могла нами понукать. Кроме того, в этой памятка содержались и её личные наблюдения : "Топографу нужно поощрение" или " Сознание антрополога податливо". В отношении меня только одна загадочная фраза: "Из молчания рождается насилие". Как глубокомысленно.
Слову "аннигиляция" соответствовало "принудить к немедленному самоубийству".
Нам всем выдали по кнопке самоуничтожения, но нажать на неё теперь было некому.
Вместо одеколона его везде сопровождал запах лейкопластыря. Он сам был словно пластырь, наклееный прямиком на рану.
Отсутствие достоверных ответов – признак того, что мы так и не научились задавать нужные вопросы. Наши инструменты бессильны, методология – ущербна, мотивы – эгоистичны.
- Кукушка, ты любишь меня? <...> Я тебе нужен, Кукушка? <...> Да, любила, и нет, не нужен. Именно так и должно быть, думала я. Сегодня я кукушка, но завтра могу стать соколом или вороном, в зависимости от ситуации. Однажды я взмою в небо воробьём, а потом вдруг превращусь в скопу. Вся моя жизнь подчинялась течению времен года и ритмам природы - и не было причины настолько мощной, которая заставила бы меня отказаться от самой себя.
Именно так безумие мира проникает в тебя снаружи, подменяя собой твою реальность.
Я уже давно не верила обещаниям. Биологическим инстинктам - да. Естественным факторам - да. Обещаниям - нет.
Порой приходит ощущение, что истину следует искать не под микроскопом.
Возможно, единственное, что у меня получается лучше всего – выживать в условиях, когда выжить невозможно.
Існують такі смерті, після яких тобі вже не стане краще, існують зв'язки такі глибокі, що надламують щось всередині тебе.
Можно впустую тратить время, волнуясь о смерти, которая может и не настать, а можно полностью сосредоточиться на тех секундах, что тебе остались.
Жизнь на оккупированной человеком территории трагична и редко заканчивается хорошо.
– Мы все живем во сне, – ответила я ему, – и просыпаемся только, когда что-то нарушает границы того, что мы считаем реальностью.
Но стоит разглядеть красоту в запустении и что-то в тебе меняется. Запустение начинает завладевать тобой изнутри.
Есть потери, пережить которые во второй раз нельзя. Есть привязанности такие глубокие, что когда они рвутся, ты это слышишь.