Многие из нас знают и любят веселые "Денискины рассказы" прекрасного детского писателя Виктора Драгунского. Но немногие знают, что Виктор Юзефович писал не только для детей. На этом диске пронзительная и предельно честная автобиографическая повесть Виктора Драгунского о трагедии осени 1941 года, об обороне Москвы. Главный герой повести, совсем молодой человек, добровольцем вступает в московское ополчение и отправляется на рытье окопов. Еще вчера он жил совершенно мирной жизнью, гулял с друзьями...
зеленой травы на спуске у Большого дворца было так много, и такого она была изумрудного яркого цвета, что действовала просто как болеутоляющее.
— До свиданья, баушк. Спасибо, баушк. Уж вы как-нибудь, баушк! Верно, баушк! Мы, баушк, да вы, баушк. Лешка схватился руками за живот, остановившись у края дороги, согнулся в три погибели. — Сдохну! — закричал он. — Сейчас лопну! Ой, перестань! — Что с вами, баушк? — сказал я. — Замолчи! — орал Лешка. — Умру! Я, говорит, еще хоть куда! — Я вас не понимаю, баушк. — Перестань! — застонал Лешка. — Ведь я подольститься хотел, повежливей чтоб выходило, понял, нет? — Понял, баушк.
— Тебе сколько лет? Она удивилась. — А тебе на кой? — Больно ругаться здорова. Не дело.
Я ступил на тропу войны, как говорили индейцы моего детства, и теперь не сойду с этой тропы до самого конца.
Готовсь, привезу тебе целую жменю маринованных поцелуев.
— Слышите, Дуня? «Любезнейший» — в наши дни в обращении к рабочему. Вы чувствуете, что стоит за этим словом «любезнейший»? — За этим словом стоит, что доктор сволочь, — сказала Дуня.
— Я тоже ребят люблю, всех маленьких люблю, жеребят и щенят. Ну, а ребята, конечно, всех лучше. Они воробьями пахнут.
— Ну, а что больше всего понравилось? — «Анна Каренина», конечно. Ах, бедная, несчастная… Я всегда слезами обливаюсь, как она с сыночком своим виделась. Несчастная Аннушка, красавица, а несчастная.
— Воевать нужно, — сказал Тележка. — Вам понятно? Нужно воевать, а мы что? Грыжевик да хромой, младенец да старик, да изжога… — Не скажи, — сказал Степан Михалыч. — Ты, может, и грыжевик, а я изжога, а мы все равно дело сделаем. Мы свое дело сделаем. Не скрипи, Телега. — Я не скриплю, — сказал Тележка. — Не в том дело, Просто хочется дать больше, чем можешь, понял? Больше и еще в два раза больше. — Это-то я понял, как не понять. Это в тебе душа горит, рвется душа! Это понятно, это я вижу!
Во дворе стояла та особенная тишина, которая часто бывает в приемных больниц, когда человек знает, что ложиться на операцию нужно, тут ничего не поделаешь, и все это на пользу, во имя здоровья и, может быть, самой жизни. А все-таки внутри у тебя сиротливо, и боязно тебе, и торжественно. Близкие люди смотрят на тебя с любовью и страхом, с надеждой. И ты сам ощущаешь, что ты уже не с ними, а там, за чертой, ты сел на пароход, плывущий в неведомые суровые края, низко и протяжно запел гудок, швартовы отданы, судно отваливает от дебаркадера, и на берегу осталась твоя прежняя милая жизнь с васильками и веснушками. По мере того, как пароход выходит на середину реки, струна, связывающая тебя с берегом, натягивается все туже, становится все тоньше, и от этого больно, но ты знаешь, что струна эта не лопнет никогда, она только истончается от расстояния и времени, и пронзительней делается боль.