Поэт, публицист, критик и один из основоположников московского концептуализма Лев Рубинштейн много лет пишет колонки для разных изданий. Честному человеку порой очень сложно смолчать. Просто не каждый способен облекать мысли в слова. Рубинштейн умеет это делать как никто другой. Его колонки всегда точны и остроумны, не зря они моментально расходятся цитатами в социальных сетях. Новая книга Льва Рубинштейна — собрание колонок, написанных им за последние годы для «Граней», «Большого города»,...
Россия - страна, как извесно, самая самобытная в мире - грядущий конец света встретит дважды: один раз вместе со всем миром, а чуть погодя, через тринадцать дней, мы будем иметь счастливую возможность отметить ещё и Старый Конец света.
А та дама, про которую я вспомнил, была женщиной и вовсе необыкновенной. Десять лет лагеря и семь лет ссылки.
Однажды она сказала: "Хрущёву я прощаю многое за то, что он освободил миллионы из лагерей. Меня в том числе. Ему это, конечно, зачтётся. А ещё мы с ним сходимся в двух вещах". - "Это в каких же?" - "Я тоже, как и он терпеть не могу абстрактную живопись и тоже обожаю кукурузу, причём в любых видах".
Внутреннее стремление и постоянная готовность найти хоть что-то общее, пусть и максимально поверхностное, между собой и любым другим человеком, даже если этот человек предельно далёк от тебя по духу, найти в каждом, даже и отпетом моральном уроде, даже и в кровавом преступнике, хоть что-то человеческое меня не очень удивило. Она была человеком по-настоящему верующим, и лишь это обстоятельство по её собственному убеждению, помогло ей пережить ВСЁ ЭТО без особой деформации внутренней душевной структуры.
Но по юношескому своему безжалостному коварству я всё же не удержался и спросил: "А со Сталиным у вас тоже есть что-нибудь общее?" "Вот с ним - нет", - сказала она твёрдо и заметно потемнела лицом. Но, подумав, всё же прибавила: "Хотя почему же? Я, как и он, очень люблю песню "Сулико"".
Самое, конечно, страшное, когда цитируемые авторитеты «говаривают» не своими собственными словами, а словами своих персонажей, причем не всегда мудрых и добродетельных. И говаривают они совсем не то, что говаривал бы, бывало, сам автор.
«Мне не смешно, — цитирует время от времени строгий гражданин, ревнитель и добровольный сторож всего высокого и нетленного, — когда маляр негодный мне пачкает», совсем при этом упуская из виду, что про маляра говаривал вовсе не поэт Пушкин, а некий персонаж некоей не очень большой трагедии. Этот персонаж звался Сальери. Ага, тот самый, что под гнетом неразрешимых противоречий между алгеброй и гармонией траванул друга Моцарта, плюхнув в его бокал чего-то вредного для здоровья, для чего ему пришлось не без сожаления распатронить последний дар Изоры.
Бог действительно обходит Россию стороной... И грозной стихии действительно нет никакой нужды вмешиваться в процесс массового истребления людей, когда с этой задачей всегда неплохо справлялось государство.
Ну и пусть вопрошают. В крайнем случае мы ответим им словами на известного анекдота про доктора Фрейда и его дочь: "Бывают, доченька, случаи, когда приснившийся банан означает всего лишь банан".
Читая, перечитывая и обильно цитируя классику, мы всякий раз изумляемся сразу двум вещам: во-первых, тому, что никто по-настоящему ничему не учится и не хочет учиться, во-вторых, тому, что ничего принципиально нового в этом мире не случается — меняется лишь фактура жизни при неизменной ее структуре. Вот вы, допустим, совершенно случайно натыкаетесь на такую фразу: «На патриотизм стали напирать. Видимо, проворовались». И если эта фраза не была бы подписана именем Салтыкова-Щедрина, едва ли бы вы сообразили, что речь там идет о второй половине XIX века, а не о начале XXI.
Цитирование классики не только служит убойным аргументом в споре, а также универсальным паролем для распознавания своих или чужих. Оно как бы обозначает связь времен, пускай и зыбкую. Убеждает, что история наглядна. Напоминает, что не все с нас началось и нами закончится.
Я не любитель прогнозов, и жизнь неоднократно давала мне понять, что она, жизнь, все равно причудливее, чем все прогнозы самых прозорливых прогнозистов.
Мое «мы» — это культурная общность, внутри которой нет никакой необходимости всякий раз заново договариваться о том, что смешно, а что нет, что подло, а что благородно, что уродливо, а что прекрасно. Это неопровержимая убежденность в том, что конкретный человек, его жизнь, его здоровье — физическое и душевное, его свобода и его личное достоинство неизмеримо важнее, чем государство. Что если интересы государства противоречат интересам человека, то прав, безусловно, человек, а не государство.
Я уже и говорил, и писал, что считаю себя исключительно благодарным путешественником. Мне нравятся все места, где я бываю. Я знаю, что есть и другие люди, по-моему, не очень счастливые. Они, как правило, придирчиво смотрят скептическим глазом на все, что отличается от привычных им среды и атмосферы. Все, что они видят, слышат, нюхают, едят и пьют, им кажется подозрительным и недружелюбным. Иногда такие люди называют себя патриотами.
Советская школа сделала все, что смогла, для того чтобы превратить Толстого в мрачного многословного зануду.
Но любой хоть сколько-нибудь филологически искушенный человек знает, что хороших и плохих слов не бывает самих по себе. Что хорошими или плохими они становятся только в контексте высказывания и полностью зависят от мотивации их употребления, от их порядка, от интонации фразы в целом и, главное, от намерения говорящего или пишущего.
Надо жить с ясным и непоколебимым пониманием того, что есть норма, а что есть патология, надо жить со звездным небом над головой и с нравственным законом внутри нас.
...При соприкосновении с властью человек из чувства нравственно-эстетического самосохранения должен придерживаться определенных санитарно-гигиенических норм и правил. Потому что власть (по крайней мере здешняя) заразна.
...Эстетическое и этическое прописаны не по разным адресам. Они, если угодно, не легитимны друг без друга. Именно потому мы испокон веков пользуемся словесной формулой «некрасивый поступок».
...Учить кого-либо любви к свободе не только бесполезно, но и невозможно. А если это и можно сделать, то лишь одним-единственным способом — являя и демонстрируя своим личным творческим и повседневным поведением, каковы бывают свободные люди. Свободу не преподают, ей не учат. Ею заражают.
Они мечтали о том самом капитализме:— где человек человеку волк;— где всем правит чистоган;
— где все покупается и продается;— где действует лишь логика денежного мешка;— где в дыму и копоти утопают города контрастов и желтых дьяволов;— где нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно;— где дети роются в мусорных ящиках, бедняки стоят у обшарпанных стен с табличками «согласен на любую работу», а пузатые набриолиненные богатеи с зубастыми красотками в норковых шубах под вспышки пронырливых папарацци упаковываются в сверкающие лимузины;— где в газетных реках вальяжно плавают жадные до наживы и циничные акулы пера;— где полиция машет дубинками направо и налево, отоваривая кого попало по ребрам и головам;— где хищные чиновники вымогают взятки даже с вдов и сирот;— где ястребы в фуражках с гербами и золотых погонах бряцают оружием, пугая мирных беззащитных соседей;— где правильные белые пацаны в широкополых шляпах и с сигарами в крепких зубах ставят на место зарвавшихся и много об себе понимающих потомков дяди Тома;— где повсюду красуются плакаты с надписью «только для белых»;— где «там замучили студента, там убили президента»;— где Мистеру Твистеру удалось-таки всеми правдами и неправдами купить дом над Невою;— где Синьор Помидор окончательно одолел беспонтового Чиполлино;— где девочки танцуют голые, где дамы в соболях, лакеи носят вина, а воры носят фрак.Им на излете перезревшего социализма смертельно обрыдло быть кибальчишами с не очень удачной карьерой. А куда как круче, решили они, побыть уже наконец-то нормальными плохишами с корзиной печенья и бочкой варенья в загребущих руках.
Они мечтали именно о таком капитализме, придуманном в коллективной башке агитпропа. Только, чур, чтобы устрицы, айфоны и кредитные карты были настоящие, не сказочные.Они так много лет сочиняли для населения сказки про «пресловутую западную демократию» и «так называемый свободный мир», что постепенно и сами стали верить в свои вдохновенные бредни. И мало того что верить. Они стали сначала подспудно, а потом все отчетливее стремиться посетить сей мир, обжиться в нем и его оседлать.Рисуя и изобретая чужой «ад», противопоставленный их коммунистическому раю, они дали волю подсознанию, они изобрели именно свой тайный рай — такой, какой только и мог родиться в их небогатых мозгах.И вот они построили этот самый капитализм — нормальный, загнивающий. С монополиями и эксплуатацией человека человеком. Как учили.И ИХ капитализм получается ровно таким же, каким был ИХ социализм, то есть тупым, жестоким, тошнотворно бездарным, демонстративно бесчеловечным. То есть сталинским. Можно было бы добавить — карикатурным, если бы он, как карикатура, существовал только на бумаге и если бы гротескные карикатурные линии не становились иногда кровоточащими шрамами на живых человеческих судьбах.
Я говорю не о ней, не о культуре. Я говорю о социальной патологии, принимающей самые разнообразные формы. В том числе и такую причудливую форму, как массовое игнорирование синтаксиса. Потому что история - это не набор слов и даже не набор фраз. Это их порядок. Когда рушится порядок слов, рвется и без того хлипкая связь времен.
Пришлось сказать, что это только кажется,будто читать умеют все, кто знает кириллические буквы и умеет складывать их в слова. Что, по моим наблюдениям, людей, способных воспринимать текст на уровне не только отдельных слов или словосочетаний, но и цельного высказывания, становится все меньше и меньше. Все меньше и меньше становится людей, умеющих воспринимать индивидуальную интонацию и порядок слов в предложении как содержательную категорию.
Ненависть — иррациональная и темная — первичнее, чем ее объект. Она не порождается предметом раздражения. Она им только провоцируется.
[Осторожно: uncensored] Слово "мудак" действительно считается официально табуируемым. И действительно за "мудака" вроде как надо отвечать. Как за "козла" и за "хорькабля". Но как быть, если человеку, стремящемуся наиболее точно выразить свою мысль или дать наиболее точное определение тому или иному явлению, свойственно искать и находить наиболее адекватные слова и выражения? И если вы, читатель, знаете иной способ обозначить мудака, кроме как назвать его именно мудаком, то я могу только порадоваться за вас. Но я уверен, что мудака ничем, кроме как мудаком, назвать невозможно без потери смысла. А смысл - это самое главное.