В романе Ю. Германа "Наши знакомые" рассказано, как революция воспитывает даже самых отсталых людей, как пробуждает их к сознательному, активному творчеству. На фоне времени, показанном со всей правдивостью, возникает беспомощная фигурка одинокой девочки, которая терпит одно поражение за другим, но с помощью добрых людей не только не опускается на дно, но ценой значительных усилий доплывает до берега. Ю. Герман разглядел подлинно героическое в обыденном, и в этом одна из самых привлекательных...
— Оказалось — авантюрист. Был еще офицер-сапер, хорошего рода, в бархатной книге записан. Изящный молодой человек с усиками, взор этакий… туманный. Посещал «Виллу Роде», «Донона» также. Изобрел панцирь, не пробиваемый пулей. Военное министерство панцирь купило, — вернее, патент. Тогда молодой господин офицер предложил министерству пулю для пробивания этого панциря. Министерство и пулю купило. Тогда он новый панцирь предложил, для своей же пули непробиваемый. Купили опять панцирь. И так длилось до самого семнадцатого года…
... не тот враг страшен, который передо мной, а который за моей спиной.
...дважды успел провалиться в экономический институт. Это наложило на него своеобразный отпечаток некоторой томности.
Но нет, эти люди торопились к своему ужину, к своему деловому разговору за рюмкой перцовки, к своим новостям. Весьма возможно, и даже наверное, и они кого-то любили, что-то чувствовали, ревновали, страдали. Но это было далеко не главным в их жизни. Как жесткой коркой, покрылись их души неким предохранительным составом, тем самым, которым была покрыта когда-то душа Пал Палыча. Чистоган, а все остальное — наплевать.
И вдруг Пал Палыч испытал ко всем этим людям чувство, похожее на жалость. Для чего дана им жизнь? Какие у них радости? Для какой цели они тут перешептываются, подписывают контракты, спорят, торгуются, острят? Зачем?
Вишняков слово «пищеблок» не признавал никогда. Это слово, по его утверждению, напоминало ему «вырвиглаз» или даже «кабыздох». Ругательство, а не слово: пищеблок!
— Есть в жизни красота, изящество и благородство. И в книгах об этом пишут… — Пишут! — усмехнулся Пал Палыч. — Кто пишет-то? Писатели! А они сами каковы? Я-то знаю, видел. Сволочи все, вот что! Все до единого сволочи!
...ворчливо рассказал, что сейчас есть не умеют вовсе, что как следует ели, пожалуй, в эпоху Возрождения, потом ели много, но без всякого понимания... "Настоящий расстегай с вязигой, милочка моя, должен весь просвечивать, сияние от него должно исходить, подмигивать он должен, поняла?"
...хорошим человеком он был для себя, а не для других. А люди в свою пользу хорошие меня совершенно не интересуют.
Можем ли мы знать, что такое смерть, когда мы толком не знаем, что такое жизнь?
Можно пробыть с человеком один час, и притом на людях, можно не сказать с этим человеком ни единого слова и всегда думать, что потерял единственное своё счастье.