В центре повествования глава знаменитой торговой фирмы мистер Домби, человек исключительно надменный, с черствым сердцем и холодной душой. Исполненный сознанием своего превосходства, он со всем не замечает своей дочери Флоренс, ибо она не представляет интереса для его дела. Равнодушен он и к жене, которая при родах сына умирает. Только его сын, Поль, доставляет ему удовлетворение, так как с ним он связывает будущее могущество своей фирмы. Поль растет тихим болезненным мальчиком, нежно...
... брак - лотерея, и чем больше она думает о браке, тем больше ценит независимость и благополучие одинокой жизни.
-О капитан Катль, капитан Катль! Как вы дерзаете смотреть мне в лицо, вместо того чтобы умереть от разрыва сердца?
Я, быть может, не павлин, но у меня есть глаза.
Вони не обмінювались ні словом, ні поглядом, і хоч стояли поруч, але, здавалось, що вони далі одне від одного, ніж якби їх відділяв океан. Навіть пиха у кожного була інша й різнила їх більше, ніж різняться між собою найпихатіша і найсмиренніша відміни роду людського. Він - самовпевнений, непохитний, церемонний, суворий. Вона - надзвичайно приваблива, уроча, але цілковито байдужа до себе, до нього, до всього довкола, немовби гордувала власною красою, осоружною їй, як ліврея чи вивіска. Такі вже були не до пари, такі разюче не схожі, - і водночас штучно, силою пов"язані, мов ланцюгом, який кувала лиха доля та випадок, що аж картини на тінах, здавалось, були вражені, кожна по-своєму, протиприродністю цього поєднання. ***Вона згадувала луги в розсипах жовтецю, мов перекинуті небеса в золотих сузір"ях; згадувала, як сплітала з кульбабових стебел ланцюжки для своїх юних поклонників, здебільшого в полотняних штанцях, що присягали на вічну вірність, і як швидко ці вічні узи в"янули і рвалися. ***
...Я маю всі підстави гадати, що то наше буденне, одноманітне життя змушує нас з усім змиритися. Людина нічого не бачить, нічого не чує, нічого не знає, і це ж факт. Ми живемо, вважаючи, що все так, як має бути, і кінець кінцем робимо все - добре, лихе чи ніяке - просто за звичкою. Звичка, - ось на що я зможу покликатись, як залишусь віч-на-віч із власним сумлінням на смертному одрі. "Звичка! - скажу я. - Я був німий, глухий, сліпий, байдужий до мільйона речей, і все через звичку." - "Це - дуже практично, що й казати, - відповість сумління, - але це - не виправдання".
"Видите ли, приятель, - сказал капитан, уводя его в маленькую гостинную, - я, собственно говоря, сегодня утром занят; и, стало быть, если вы отплывете сейчас на всех парусах, меня это не обидит.."
Вы знаете, что он меня купил, - продолжала она. - Или купит завтра.
Он обдумал свою покупку; он показал ее своему другу; пожалуй, он даже
гордится ею; он думает, что она ему подходит и будет стоить сравнительно
дешево; и завтра он купит. Боже, вот ради чего я жила и вот что я теперь
чувствую!
Запечатлейте на одном прекрасном лице умышленное самоуничижение и
жгучее негодование сотни женщин, сильных в страсти и гордости; белые
дрожащие руки закрыли это лицо.
- Что ты хочешь сказать? - спросила рассерженная мать. - Разве ты с
детства не...
- С детства! - взглянув на нее, воскликнула Эдит. - Когда я была
ребенком? Какое детство было у меня по вашей милости? Я была женщиной,
хитрой, лукавой, корыстной, заманивающей в сети мужчин, раньше чем узнала
себя, вас или хотя бы поняла цель каждой новой заученной мною уловки. Вы
родили женщину. Посмотрите на нее. Сегодня она в полном блеске.
И с этими словами она ударила себя рукой по прекрасной груди, словно
хотела себя уничтожить.
- Посмотрите на меня, - сказала она, - на меня, которая никогда не
знала, что такое честное сердце и любовь. Посмотрите на меня, обученную
заговорам и интригам в ту пору, когда дети забавляются играми, и выданную
замуж в юности - по хитроумию я была уже старухой - за человека, к которому
была совершенно равнодушна. Посмотрите на меня, которую он оставил вдовой,
покинув этот мир раньше, чем ему досталось наследство, - кара, заслуженная
вами! - и скажите мне, какова была с тех пор моя жизнь в течение десяти лет!
Не знаю, кто первый ожесточил мое сердце, если не моя дорогая мать, — отозвалась та; она сидела, скрестив руки, сдвинув брови и сжав губы, как будто решила во что бы то ни стало задушить в себе все добрые чувства. — Выслушайте несколько слов, матушка. Если сейчас мы поймем друг друга, может быть, у нас не будет больше ссор. Я ушла девушкой, а вернулась женщиной.***
Но за те годы, какие я провела в одиночестве, я иногда об этом думала, пока не привыкла к этой мысли. В общем, я слыхала немало разговоров о долге; но всегда речь шла о моем долге по отношению к другим. Иной раз — от нечего делать — я задавала себе вопрос, неужели ни у кого не было долга по отношению ко мне.
Умственный зеленый горохъ обыкновенно поспѣвалъ къ Рождеству, a духовную спаржу можно было добывать во всякое время года. Математическій крыжовникъ, насаженный опытной рукою Блимбера, мгновенно доставлялъ плоды, немножко кислые, но все-таки годные для употребленія.
...и снова она надменна, невозмутима и безмолвна.
Действительно, капитан Катль разрабатывал столь грандиозные планы, что, снявшись с мели, вышел вскоре в глубочайшие воды и не мог нащупать дна своей проницательности.
Стоя рядом, рука об руку, они, казалось, были разъединены больше, чем, если бы их разделяли моря.
Любовь бывает зоркой, когда она отвергнута и безнадежна.
Был ли главный порок мистера Домби, столь беспощадно им правивший, чертою противоестественной? Быть может, стоило бы иной раз осведомиться о том, что есть природа, и о том, как люди стараются ее изменить, и в результате таких насильственных искажений не естественно ли быть противоестественным? Посадите любого сына или дочь нашей могущественной матери-природы в тесную клетку, навяжите заключенному одну-единственную идею, питайте его раболепным поклонением окружающих робких или коварных людей, и чем станет тогда природа для послушного узника, который ни разу не воспарил на крыльях собственного разума, опущенных и уже бесполезных, чтобы увидеть ее во всей полноте и реальности?
Странное занятие для ребенка - изучать путь к сердцу жестокого отца.
он считал своим долгом читать по воскресеньям только очень громоздкие книги, ибо у них более солидный вид, и несколько лет тому назад купил в книжной лавке громадный том, любые пять строк из которого неизменно приводили его в полное недоумение, так что он до сей поры не мог установить, о чем идет речь в этой книге.
Быть может, ее манера семенить ногами поддерживала это мнение и наводила на мысль, что рассечение обычного шага на два или на три объясняется ее привычкой из всего извлекать наибольшую выгоду.
Люди фальшивые и хитрые всегда втайне презирают и ненавидят того, перед кем пресмыкаются, и с затаенной злобой приносят дань уважения, зная, что оно ничего не стоит. (Гл. 55)
Когда еще не расцветшие наши надежды гибнут безвозвратно от резкого порыва ветра, вот тогда-то мы особенно склонны рисовать себе, какие бы могли быть цветы, если бы они расцвели.
Голос у нее был сладчайший, а на носу, чудовищно орлином, красовалась шишка в самом центре переносицы, откуда нос устремлялся вниз, как бы приняв нерушимое решение никогда и ни при каких обстоятельствах не задираться.
Иной раз порок есть только доведенная до крайности добродетель.