В одно незадавшееся и, стало быть, не вполне прекрасное утро Амадис Дюдю сел не в тот автобус и, не истратив ни единого билетика, оказался в Экзопотамии. Там же оказались и другие герои романа, что, впрочем, и не удивительно, ведь Экзопотамия — это пустыня. А как утверждает Борис Виан, в пустынях всегда много народу, ведь люди любят скапливаться там, где много места. "Осень в Пекине" - "самый пронзительный из современных романов о любви", по определению Р. Кено. Сегодня его творчество органично...
Он оглянулся и заметил, что конец швартова хлестнул служителя по лицу, оторвав тому кусочек носа, который тут же упорхнул прочь, трепеща крылышками наподобие чесоточного клеща.
— Но как им удается скрывать результаты? — спросил аббат.
— В тот момент, когда больной должен умереть, они передают его другому врачу, более молодому, — сказал Атанагор. — И так все время.
— Что-то в этой цепи от меня ускользает. Ведь если больной умирает, то кто-нибудь из врачей должен за это ответить.
— В такой ситуации больной нередко выздоравливает.
— В какой ситуации? — снова спросил аббат. — Простите, но я не очень вас понимаю.
— В ситуации, когда старый врач передает своего пациента молодому, — сказал Атанагор.
— С виду все как будто в порядке, — сказал он. — Я думаю, из вас выйдет вполне благообразный отшельник. Надо бы повесить табличку. По воскресным дням к вам будут наведываться посетители.
— Буду очень рад, — сказал Клод Леон.
— А вы уже выбрали себе святое деяние?
— Чего?..
— Вам должны были объяснить. Стоять всю жизнь на столпе или бичевать себя пять раз на дню, или носить власяницу, или грызть булыжники, или молиться двадцать четыре часа в сутки. Ну и так далее.
— Мне никто об этом не говорил, — сказал Клод Леон. — А можно выбрать что-нибудь другое? Перечисленные деяния кажутся мне недостаточно святыми. К тому же все это уже было.
— Остерегайтесь чрезмерной оригинальности, сын мой, — посоветовал аббат.
— Хорошо, отец мой, — ответил отшельник. Он подумал немного, потом проговорил: — Я могу трахать Лаванду...
На этот раз пришел черед аббата глубоко задуматься.
— Лично у меня нет никаких возражений, — сказал он. — Но не забывайте, что вам придется делать это всякий раз, как будут являться посетители.
Нельзя же позволять все с первого раза.
— Вероятно, именно так вы и определяете, что женщина еще не до конца изношена? По тому, что вы все еще любите ее?
— Да, — сказал Анжель. — И в этом-то вся трудность. Вы не можете оставаться до конца безучастным.
...
Даже найдя другую, вы продолжаете ревновать. И вынуждены страдать молча. Вы не можете не ревновать, потому что с той, первой женщиной, не дошли до конца. Всегда остается какая-то незавершенность. Но вы ни за что этим не воспользуетесь — если вы честный человек, конечно.
Еще будет много разных людей, и все они соберутся в Экзопотамии, потому что это пустыня. Люди любят собираться в пустыне — там много места. Они пытаются и в пустыне делать то же, что делали в других местах, но все, что они делают, кажется им новым.Такое уж у пустыни свойство — всему придавать новый смысл, особенно если предположить, что и солнце наделено там необычными качествами.О пустыне пишут довольно часто. Вот, например, Артур Эддингтон нашел способ вычислить, сколько львов там бродит. Для этого достаточно просеять весь песок через сито, и вы получите львов в чистом виде. Самый захватывающий момент — это когда сито надо трясти. Но результат того стоит: все львы в ваших руках. Правда, Эддингтон не учел, что вместе со львами в сите останутся камни. Впрочем, о камнях я и сам буду рассказывать время от времени.
— Вы очень туманно рассуждаете, — сказал Жуйживьом. — Я и не стремлюсь быть понятным. Ужасно скучно выражать словами то, что так ясно чувствуешь. Кроме того, мне от всей души плевать, разделит кто-нибудь мою точку зрения или нет.
— Ух я и разукрашу ваш портрет, — сказал он. — Зря вы к нам прицепились. Ишь, одеколоном так и разит. Сразу видать, что педрила и засранец.
— Я бы дал вам двадцать восемь, — сказал Атанагор. — Благодарю, но на что они мне? Отдайте кому-нибудь еще, кому это доставит удовольствие.
Если бы не девушки, повествование, пожалуй, пошло бы веселей; но с девушками от грусти не уйти. Не то чтобы они любили грустить — во всяком случае, так они говорят, — да только грусть приходит сама, как только появляются девушки. То есть, когда появляются красавицы. О дурнушках и говорить не стоит: достаточно того, что они существуют. Впрочем, все девушки все равно красавицы.
— Таким образом мы сэкономим дважды. — Арлану мы тоже повышать не будем? — Совершенно ни к чему. Этим людям все заменяет их безупречная совесть.
Неподалеку от дома зиял черный зев метро, засасывающий неосторожных пешеходов. Время от времени происходило обратное движение, и чудовище натужно изрыгало горстку бледных, помятых пассажиров, еще хранивших на одежде тошнотворный запах его утробы.
— И что вы за штучка такая? — спросил он. — Что у вас внутри? — Дрянь всякая, как у всех, — сказал Дюдю и отвернулся. — Потроха, дерьмо.
Работа в пустыне не обходится без последствий. Тут все так запуталось... Это очевидно.— Просто вы привыкли к трупам. А я нет. Я имел дело только с мумиями.— Вы не посвящены в таинство, — сказал аббат. — Вы способны только страдать и ничего не можете извлечь из своих страданий.— А вы можете?— Я? Я просто не страдаю. Пойдемте.
- Люди успевают делать куда больше, чем вы, - сказал профессор. - Да, но ведь еще нужно время, чтобы валяться на животе и балдеть. Скоро я займусь этим. Я очень много жду от этого занятия.
- Вы, я полагаю, педераст? - Разве нельзя любить мужчин, не будучи педерастом? - спросил Дюдю. - Какие же вы все невыносимые зануды!
- Не стоит плакать из-за девицы. Ни одна девица не стоит слез. - Я не из-за нее плакал, - сказал Анжель. - А из-за того, какой она была и какой теперь станет.
Ужасно скучно выражать словами то, что так ясно чувствуешь.
- Женщины начисто лишены воображения, - продолжал Анна. - Они уверены, что достаточно их присутствия, чтобы заполнить жизнь. Но в мире так много всего другого.
Религия для того и придумана, чтобы покрывать преступления.