Это второй роман Аниты Мейсон, после исторического бестселлера "Иллюзионист", вошедшего в шорт-лист Букеровской премии, — роман о всепобеждающей страсти и той цене, которой может даться эта победа. Особенно если эта страсть — к полету, вы — женщина, а место действия — гитлеровская Германия... Из аннотации: История о судьбе неординарной женщины лётчика, описанной через призму истории взлета и падения Третьего Рейха. Психологическая драма человека, пытающегося найти себя и заниматься любимым...
Иногда счастье казалось почти невыносимым, обретало такую мучительную остроту, что я не знала, как жить дальше.
– Начинаешь ставить под сомнение приказы – и что дальше? В таком случае усомниться можно решительно во всем. – Возможно, так и надо, – говорю я.
совесть дана человеку для того, чтобы обращаться к ней.
Квартиры так много говорят о своих обитателях, что порой я задаюсь вопросом, почему люди вообще впускают друг друга в свой дом.
Он ничего не сказал мне, хотя мог бы и поблагодарить; но нельзя требовать от человека слишком многого.
Я точно знала, что значит слово «мать». Оно значило нечто необходимое для жизни. Но слово «отец» не значило ничего подобного. По своему существу, казалось, оно значило лишь «нельзя».
Он думал, что нас связывают общие интересы и взгляды. Он никогда не понимал, что у нас практически нет ничего общего и именно поэтому я провожу время с ним.
– Ты стала законченной эгоисткой. – Ты бы предпочел, чтобы я заботилась только о чувствах окружающих и пожертвовала собой ради спокойствия других?
Странное дело, но в наших поездках за границу мы не встречали никакой недоброжелательности. Вероятно, она приберегалась для нашего правительства.
когда человек, хорошо вам знакомый, совершает вроде бы вполне предсказуемые поступки, вы всегда удивляетесь, поскольку все-таки держались о нем лучшего мнения.
ты производишь впечатление совершенно самодостаточного человека. Все остальные большую часть времени бродят ощупью в темноте, пытаясь найти дружескую руку.
Порой ты знаешь человека много лет и считаешь, что понимаешь его, а на самом деле нисколько не понимаешь.
Нет ничего невозможного, подумал Эрнст, для человека, который желает владеть миром, если он не умеряет свои аппетиты, не подчиняется никаким законам и живет в эпоху нравственного разложения.
От того, как ты называешь вещи, зависит очень многое
я не хотела испытывать судьбу. Все мы боимся оказаться отвергнутыми, правда ведь?
Я пошла вверх по лестнице, ликуя от сознания, что поставила на карту все, и цепенея от сознания, что могу все потерять.
– Но в известном смысле ты тоже находишься в западне, – сказал Эрнст. – Я этого не чувствую. – Ты не позволяешь себе думать об этом. Это тоже часть западни.
Что вы делаете с информацией, которую не в состоянии осмыслить; с информацией, которая парализует ваше сознание? То же самое, что ваш организм делает с ядом. Вы ее отторгаете.
Я чувствовала себя беспомощной, как всегда, когда сталкивалась с чужим горем.
Ни бинтов, ни медикаментов у нас нет. Из средств первой помощи – только револьвер.