«Слишком поздно» — остроумная и необыкновенно честная книга. Писатель создал великолепное произведение о времени и себе, близкое скорее к художественной, нежели к мемуарной прозе. Читателю предстоит окунуться в атмосферу удивительной «хроники утраченного времени» поздневикторианской и эдвардианской Англии, пережить множество забавных и печальных приключений в Вестминстерской школе и Кембриджском университете, оказаться среди военных разведчиков и журналистов послевоенного времени…
12+
В другой раз, на пустыре Сент-Мэри-филдс, мы наткнулись на рослого детину, избивавшего мальчугана поменьше. Кен считал, что нам следует воззвать к лучшим чувствам хулигана. Я рассуждал, что мы и так уже опаздываем к чаю.
Школьное счастье - понятие относительное. В новой школе может быт лучше, чем в предыдущей, или в этом триместре лучше, чем в прошлом.
Добрые феи одарили его талантами, а потом явилась злая фея, которую забыли позвать на крестины, и сказала последнее слово. Из-за нее все таланты пошли наперекосяк, и вместо муз правили добродетели. Ученость задавила юмор, такт сдал позиции под напором правдивости, а бойцовские качества одарили беднягу не только волей к победе, но и непреодолимым желанием каждый раз подробно объяснять, почему он проиграл.
Он был шахтер из Уэльса, в меру образованный, тихий, дружелюбный, обаятельный. Оказалось, что мы оба любим Джейн Остен.
Мы думали назвать творение "Розмари", но позже выяснилось, что лучше подойдет "Билли".
Один кембриджский приятель пригласил меня погостить у него несколько дней после Рождества, и я с удовольствием согласился, хотя и слышал, что среди развлечений намечается любительская театральная постановка. Я думал, мы будем выступать перед небольшой компанией друзей в гостиной, причем мне, как всегда, достанется роль без слов. В этой области мой репертуар был практически неограничен, поскольку мне уже приходилось играть таких несхожих персонажей, как мартышка и древнегреческая девушка. Возможно, мне поручат написать текст для других исполнителей или сочинить стихи для домашней пантомимы. В крайнем случае я буду работать суфлером или помогу перетаскивать декорации.
Чудовищным потрясением стало открытие, что для нашей постановки взят в аренду большой зал ратуши города Ипсуича, постановка включает три пьесы, и в одной из них мне предназначена вполне серьезная роль раненого героя.
... Раненный в бою, он с трудом добирается до дома своей возлюбленной, а там — сюрприз! — расквартирован немец, или роялист, или северянин. И не только расквартирован, а еще и пристает к героине с неподобающими знаками внимания.
... Поскольку меня тяжело ранили, у нас с героиней происходило бурное объяснение на полу, причем моя голова находилась между огнями рампы, а в такой позиции нелегко вспомнить длинную речь, описывающую мои переживания во время битвы при Седане. Во всяком случае, я старался. Одна строчка навсегда врезалась в память: «Всю долгую ночь напролет я думал о тебе». Героиня погладила меня по голове, отодвинув ее подальше от прожектора. Жаль, не помню, как выглядела та девушка. Я повторил: «Всю долгую ночь напролет я думал о вас… о тебе», — гадая, что же делать дальше. Положение спас немецкий полковник. Не дождавшись нужной реплики, он вышел на сцену и сурово сообщил, что я его пленник, после чего оставил нас наедине. Впору отчаяться, но тут выяснилось, что еще не все потеряно: имеется потайной ход, где мы с героиней играли детьми. Героиня помогла мне подняться на ноги, и мы сыграли трогательную сцену прощания. «Всю долгую ночь напролет…» — завел было я, но девушка очень спешила. «Скорее, скорее! — вскричала она. — Тебе нужно уходить!» Она привела меня к хитро замаскированной дверке. Со словами «Прощай, любимая!» я распахнул дверь и попал в объятия полковника. Он все знал и подкараулил меня на пути к спасению. Полковник кратко объявил, что я по-прежнему его пленник, и снова нас оставил. Положение казалось безнадежным. В любой другой пьесе так оно и было бы, но мы, к счастью, вспомнили, что есть еще и другой потайной ход — там мы тоже играли в детстве. Вторая прощальная сцена прошла веселее. Меня воодушевляло сознание, что через пять минут я смогу навсегда уйти со сцены... С криком «Прощай, любимая!» я распахнул дверь и вновь оказался в объятиях полковника. Он буквально все предусмотрел; как с таким бороться? Я вдруг тоскливо вспомнил, что в программе еще один спектакль. Тут полковник вышел на середину и произнес пламенную самоотверженную речь, возвращая мне крошку Рене и свободу. А я хотел только одного — уехать наконец из Ипсуича.
Детство не самое счастливое время в жизни; лишь ребенок, еще не знающий, что все в жизни конечно и все имеет свою цену, бывает совершенно счастлив.Ему открылся главный недостаток юридического образования: в конце концов неизбежно становишься юристом.Приятно побездельничать, когда хочется, но праздность без досуга — изобретение дьявола. В армии его применяют с особым успехом.Ничто не дает такого ощущения блаженного безделья, как устроиться после завтрака в шезлонге с новеньким романом и совершенно чистой совестью.Кстати, в детской больше, чем где-либо еще, ценят серьезное отношение....на сцене невозможно показать реальную жизнь, а только такую, которая кажется реальной в нереальных условиях театра.
Члены парламента и прочие важные государственные лица часто утверждают с необъяснимой уверенностью, что если их самих когда-то пороли, это может служить оправданием школьных телесных наказаний. Их противникам представляется, что тут скорее свидетельство в пользу обратного — ведь ничем иным не объяснишь тупость и бесчувственность столь почтенных людей. На распространенную реплику: «Меня в детстве били, и я от этого глупей не стал» — так и напрашивается ответ: «А от чего же тогда стал?»
Как легко идти по жизни, заводить друзей, врагов, просто знакомых в непоколебимой уверенности, что важна только твоя сторона уравнения. Я познакомился со Смитом, Смит мне понравился, вот и все, что можно сказать о Смите. Я познакомился с Джонсом, Джонс мне противен, и хватит о Джонсе. А как они ко мне относятся? Это их личное дело, однако почему-то я убежден, что их чувства не столь сильны и взвешенны, как мои. В чем причина — в том, что другие чувствуют не так глубоко, как я, или в том, что я меньше других достоин внимания? Я не нашел ответа на этот вопрос. А ответ, как всегда, кроется в мешанине комплексов, самомнения, смирения, ложного смирения и тщеславия, из которых и состоит современный человек.
Невозможно разругать постановку некоего режиссера, а потом прислать ему свою пьесу. Еще более невозможно похвалить постановку режиссера и прислать ему свою пьесу. А главное, невозможно указывать другим драматургам, как надо писать пьесы, когда тут же имеются для сравнения твои собственные несовершенные произведения.
В реальной жизни маленькие дети поражают безыскусной красотой, невинной грацией и непринужденностью движений. Все это, вместе взятое, вызывает у нас примерно те же чувства, что и другие безыскусные создания: котята, щенята, ягнята. Чувства эти усилены еще и тем, что красота детства в каком-то смысле не только физическая, но и духовная. Маленького ребенка словно окружает кусочек небес, чего не скажешь даже о самом симпатичном котеночке. Однако детская естественность сочетается с полным отсутствием морали, что выражается в законченном и беспощадном эгоизме.На мой взгляд, писатель, который задался целью изобразить в своем произведении ребенка, должен постоянно держать в уме эти два основополагающих факта. Важно избегать крайностей. Образ благодарного и любящего ребенка, исполненного заботы об окружающих, фальшив; но не менее фальшиво изображение, зацикленное на детском эгоизме и пренебрегающее физической красотой, что его смягчает. И та и другая крайность равно фальшивы и равно сентиментальны, ибо сентиментальность — это просто игра на эмоциях, не подкрепленная правдой жизни.Уйти от сентиментальности и в том и в другом виде — самая трудная задача для писателя. Легко нарисовать прелестного ребенка (то есть легко, если ты художник), а вот описать его словами очень сложно. Получается либо банальность, либо абстракция. Но можно передать общее обаяние, особенно когда пишешь в стихах, и мне кажется, в случае успеха это обаяние успешно скроет от сентименталиста на бумаге, как и в жизни, менее чарующие особенности детской природы: эгоизм и бессердечие.
В Англии проще создать репутацию, чем потерять ее. Я написал четыре «детских книжки», общим объемом около семидесяти тысяч слов — приблизительно как один небольшой роман. В этих семидесяти тысячах слов я высказал все, что мог, на эту тему и распрощался с ней. Для меня все это ушло в прошлое. Я хотел удрать от детских книг, как в свое время мечтал удрать из «Панча». Я всегда откуда-нибудь удирал. Бесполезно! Англия ожидает, что писатель, как и сапожник, будет судить не выше сапога. Как заметил Арнольд Беннет, если уж начал рисовать полицейских, так и рисуй, потому что публика к ним уже привыкла. Если ты вдруг начнешь вместо полицейских рисовать ветряные мельницы, критики тебе все равно не забудут полицейских, так что даже ветряная мельница покажется чем-то, что размахивает руками, — очевидно, управляя движением транспорта. За последние десять лет, пока я сочинял романы, пьесы и антивоенные призывы, мне приписывали отцовство огромного количества «детских персонажей», что с такой любовью и безо всякого труда наводнили мир книг. Если я не признаю свое отцовство, «тем хуже», как говорил Король Бубен. Это доказывает, что духовно я так и не вышел из детской, что я по-прежнему рисую полицейских. Как заявил один проницательный критик, главный герой моей последней пьесы, помоги ей Бог, «это просто повзрослевший Кристофер Робин». Видите, даже когда я пишу не о детях, я пишу о взрослых, что когда-то были детьми. Навязчивая идея, да и только!
Мальчишки легко переносят грязь в больших количествах.
Чтобы пришла "идея", существует только один способ: сесть за стол и работать. Это и есть истинный писательский труд, и никакой другой с ним не сравнится.
Естественно, книгу, которая хорошо продается, тут же начинают высмеивать критики. Дело в том, что те, кто пишут, хотят получать деньги за свои писания. Если денег не платят, мы не настолько скромны и не настолько глупы, чтобы признать: у нас не получилось. Мы твердим, что пишем исключительно ради высокого искусства. Легко себя убедить, что финансовый провал книги — еще не признак ее художественной несостоятельности. А отсюда совсем крошечный шажок до утверждения, что художественный успех по сути своей несовместим с коммерческим. Иначе почему мы, такие талантливые, так и остаемся при одном-единственном издании? Если другого автора переиздают в двадцатый раз, он предатель общего дела и нужно спешно объявить, что он — не один из Нас.
Ему открылся главный недостаток юридического образования: в конце концов становишься юристом.
Дженни! Выбежав навстречу, Ты меня поцеловала. Пусть я стар, пускай не вечен, Плечи горбятся устало. Пусть печален, болен, беден, Время многое украло. Одного отнять не властно: Ты меня поцеловала!
«Зануда — это человек, который упорно стремится рассказать вам о своей недавней игре в гольф, когда вам хочется рассказать ему о своей»; и еще более занудно получается, если вы не вполне ясно представляете, идет ли речь о хоккее или о водном поло. Постараюсь не слишком вас утомить.
Приятно побездельничать, когда хочется, но праздность без досуга - изобретение дьявола. В армии его применяют с особым успехом.
Он был хорошим солдатом; если требовалось сделать нечто явно необходимое, он сначала делал, а потом как хороший солдат обращался к начальству за разрешением.