Алексей Николаевич Толстой «Аэлита». Радиоспектакль. Запись 1958 года. Талантливый советский изобретатель на космическом аппарате, сконструированном им самим, совершает беспрецедентный перелет к Марсу. Планета, как и предполагали первые космонавты Земли, населена. Им оказывают пышный прием, который только на первый взгляд кажется радушным, а на самом деле таит смертельную опасность. Творческая группа: Режиссер — Д. Вурос Музыка С. Каца Инсценировка В. Комарницкой Оркестр п/у...
В человеке дремлет самая могучая из мировых сил — материя чистого разума. Подобно тому как стрела, натянутая тетивой, направленная верной рукой, поражает цель, — так и материя дремлющего разума может быть напряжена тетивой воли, направлена рукой знаний. Сила устремленного знания безгранична.
Легко упасть, быстро катиться с горы, но подъем медленен и труден.
Собери сухие травы, помет животных и обломки ветвей,
Сложи их прилежно.
Ударь камнем в железо, - женщина, водительница двух душ.
Высеки искру, - и запылает костер.
Сядь у огня, протяни руки к пламени.
Муж твой сидит по другую сторону пляшущих языков.
Сквозь струи уходящего к звездам дыма
Глаза мужчины глядят в темноту твоего чрева, в дно души.
Его глаза ярче звезд, горячей огня, смелее фосфорических глаз ча.
Знай, - потухшим углем станет солнце, укатятся звезды с неба,
погаснет злой Талцетл над миром, -
Но ты, женщина, сидишь у огня бессмертия, протянув к нему руки,
И слушаешь голоса ждущих пробуждения к жизни, -
Голоса во тьме твоего чрева.
Никогда еще Лось с такой ясностью не чувствовал безнадежной жажды любви, никогда еще так не понимал этого обмана любви, страшной подмены самого себя - женщиной: проклятие мужского существа. Раскрыть объятия, распахнуть руки от звезды до звезды, - ждать, принять женщину. И она возьмет все и будет жить. А ты, любовник, отец, - как пустая тень, раскинувшая руки от звезды до звезды.
Лаборатория для приготовления пьяниц, воров, убийц, свирепых сладострастников, опустошенных душ, - вот город. Спокойствие души, природная воля к жизни, силы чувств - растрачиваются здесь на сомнительные развлечения и болезненные удовольствия. Дым хавры, - вот душа города: дым и бред. Уличная пестрота, шум, роскошь золотых лодок и зависть тех, кто снизу глядит на эти лодки. Женщины, обнажающие спину и живот, женщины, сделанные из кружев, духов и грима, - полуживые существа, оглушающие сладострастников. Афиши и огненные рекламы, вселяющие несбыточные надежды. Вот город.
Борьба - прекрасно. Смерть - прекрасно. Только - ни музыки, ни цветов, ни лукавого обольщения. Больше не хочу духоты.
Кровяным, то синим, то алмазным светом переливался Марс, - высоко над спящим Петербургом, над простреленными крышами, над холодными трубами, над закопченными потолками комнат и комнаток, покинутых зал, пустых дворцов, над тревожными изголовьями усталых людей.
- Ну, нет, по ночам в эти паучиные места я не ходок, - сказал Гусев, отвинтил люк и полез в аппарат.
Сын Неба говорил, что на Земле они знают что-то, что выше разума, выше знания, выше мудрости. Но что это - я не поняла. От этого моя тревога. Вчера мы были на озере, взошла Красная Звезда, он указал на неё рукой и сказал: "Она окружена туманом любви. Люди, познающие любовь, не умирают." Тоска разорвала мою грудь, учитель.
Каким бы возвышенным чувством он ни смутил тебя, - в тебе пробудится женщина, и ты погибнешь.
«… во всем росте цивилизации лежит первоначальная ошибка. Дальнейшее развитие знания должно привести к гибели: человечество поразит само себя».
Никогда ещё Лось с такою ясностью не чувствовал безнадёжную жажду любви, никогда ещё так не понимал этого обмана любви, страшной подмены самого себя — женщиной: — проклятие мужского существа. Раскрыть объятие, распахнуть руки от звезды до звезды, — ждать, принять женщину. И она возьмёт всё и будет жить. А ты, любовник, отец, — как пустая тень, раскинувшая руки от звезды до звезды.
Пылающее, косматое солнце стояло высоко над Марсом. Такое солнце видывали в Петербурге, в мартовские, ясные дни, когда талым ветром вымыто все небо.
Бессонной ночью, стоя в воротах сарая, Лось, точно так же, с холодной печалью глядел на восходивший Марс. Это было позапрошлой ночью. Лишь одна ночь отделяла его от земли, от мучительных теней. Но какая ночь!
Скайльс давно уже подметил эту искорку в русских глазах и даже поминал о ней в статье: "... Отсутствие их глазах определенности, то насмешливость, то безумная решительность, и, наконец, непонятное выражение превосходства - крайне болезненно действуют на европейского человека"
хитрые, простоватые глазки его посмеивались, но где-то пряталась в них сумасшедшинка.
Ах, мы упустили час... Нужно было свирепо и властно, властно и милосердно любить жизнь...
Не смерть страшна, но одиночество, безнадежное одиночество в вечной тьме.
Чем кончится? Пройдёт мимо гроза любви? Нет, не минует. Рад он этому чувству напряжённого, смертельного ожидания, что вот-вот раскроется какой-то немыслимый свет? — Не радость, не печаль, не сон, не жажда, не утоление. То, что он испытывает, когда Аэлита рядом с ним, — именно — принятие жизни в ледяное одиночество своего тела. Он чувствует, — оно древнее, издревле поднявшееся пустым призраком, вопящее голосами всей вселенной: — жить, жить, жить. И жизнь входит в него по зеркальному полу, под сияющими окнами. Но это, ведь, тоже — сон. Пусть случится то, чего он жаждет: соединение. И жизнь возникнет в ней, в Аэлите. Она будет полна влагой, светом, осуществлением, трепетной плотью. А ему — снова: — томление, одиночество, жажда.
- В чем же счастье у вас на Земле? - Должно быть, в том счастье у нас на Земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком полнота, согласие и жажда жить для тех, кто дает эту полноту, согласие, радость.
- Но ведь это — вздор, — лететь в безвоздушном пространстве пятьдесят миллионов километров... - Что говорить, далеко.
Заставь птицу, поющую в нежном восторге, закрыв глаза, в горячем луче солнца, понять хоть краюшек мудрости человеческой, — и птица упадёт мёртвая.