Степан Разин. «Вор и душегуб», преданный анафеме Православной Церковью и «получивший по заслугам» на плахе? Или — просто сильный человек, одержимый жаждой свободы и поневоле потопивший свою мечту в кровавом кошмаре «русского бунта, бессмысленного и беспощадного»? А может — просто удачливый до поры атаман, чьи «подвиги» не зря вошли в разбойничьи песни?
Побаивались его такого, но и уважали тем особенным уважением, каким русские уважают сурового, но справедливого отца или сильного старшего брата: есть кому одернуть, но и пожалеть и заступиться тоже есть кому.
В державе налаживалась жизнь сложная: умели не только пихаться локтями, пробиваясь к дворцовой кормушке, а и умели, в свалке, укусить хозяина - за пинок и обиду. И при этом умели преданно смотреть в глаза хозяйские и преданно вилять хвостом. Это искусство постигали многие. "Тишайший" много строил, собирал, заводил, усмирял... Придет энергичный сын, и станет - империя; однако все или почти все - много - было готово к тому. Ведь то, что есть суть и душа империи - равнение миллионов на фигуру заведомо среднюю, унылую, которая не только не есть личность, но и не хочет быть ею, из чувства самосохранения, - с одной стороны, и невероятное, необъяснимое почти возникновение - в том же общественном климате - личности или даже целого созвездия личностей ярких, неповторимых, с другой стороны, ведь все это, некоторым образом, было уже на Руси при Алексее Михайловиче, но только еще миллионы не совсем поднялись, а сам Алексей Михайлович явно не дотянул до великана. Но бородатую, разопревшую в бане лесовую Русь покачнул все-таки Алексей Михайлович, а свалили ее, кажется, Стенька Разин и потом, совсем - Петр Великий.
Кто сам перестал верить, тому тоже не верют
Нет, не зря Степан Тимофеевич так люто ненавидел бумаги: вот "заговорили" они, и угроза зримая уже собиралась на него. Там, на Волге, надо орать, рубить головы, брать города, проливать кровь... Здесь, в Москве, надо умело и вовремя поспешить с бумагами, - и поднимется сила, которая выйдет и согнет силу тех, на Волге... Государство к тому времени уже вовлекло человека в свой тяжелый, медленный, безысходных круг; бумага, как змея, обрела парализующую силу. Указы, Грамоты. Списки... О, как страшны они! Если вообразить, что те бумаги, которые жег Разин на площади в Астрахани, кричали голосами, стонали, бормотали проклятья, молили пощады себе, то эти, московские, восстали жестоко мстить, но "говорили" спокойно, со знанием дела. Ничто так не страшно было на Руси, как госпожа Бумага. Одних она делала сильными, других - слабыми, беспомощными.
Не было ничего более страшного на Руси, чем Госпожа Бумага.
Кого не грызут завтрашние заботы, тот сегодня живет через край.
Не одинаково думают люди, даже когда видят одинаково. Не одинаково и понимают, когда понимать вроде надо бы – одинаково. Так уж не одинаково устроены…
Народ ликовал на всем пути разинцев. Даже кто притерпелся и отупел в рабстве и не зовет свою жизнь позором, кому и стон-то в горло забили, все, с малолетства клейменные, вечно бесправные, и они истинно радуются, когда видят того, кто ногами попрал страх и рабство. Они-то и радуются! Любит народ вождей смелых, добрых. Слава Разина бежала впереди него. В нем и любили ту захороненную надежду свою на счастье, на светлое воскресение; надежду эту не могут, оказывается, вовсе убить ни самые изощренные, ни самые что ни на есть тупые владыки этого мира. Народ сам избирает себе кумира - чтобы любить, а не бояться.
Много умных и сильных, мало добрых, у кого болит сердце не за себя одного.
Сильный в этом мире узнает все: позор, и муки, и суд над собой, и радость врагов.