Coca-Cola, джинсы Levi’s, журналы Life, а еще молодость и джаз, джаз… Тихий городок на Луаре еще не успел отдохнуть от немцев, как пришли американцы. В середине XX века во Франции появились базы НАТО, и эта оккупация оказалась серьезным испытанием для двух юных сердец. Смогут ли они удержать друг друга в потоке блестящих оберток и заокеанских ритмов? Паскаль Киньяр (1948), один из крупнейших французских писателей современности, лауреат Гонкуровской премии, создал пронзительную и поэтичную...
После туч в небесах, после человеческих войн, после испанских коррид, после бамбуковых зарослей северо-восточной Индии католическая обедня на латыни входит в число самых жестоких зрелищ на земле.
Мари-Жозе репетировала с ним шикарный американский акцент, у которого был всего один недостаток: она сама его выдумала.
В одной из комнат она устроила библиотеку, где надолго запиралась с книгами, не впуская ни мужа, ни сына.
Нет никаких отъездов. Нет никаких путешествий. Нет и возвращений. Нет никаких встреч, потому что никогда не бывает отъездов. Не бывает отъездов, потому что человеку нечего покидать.
“Никогда не разрешайте учителям внушать вам, что хорошо, а что нет. Во-первых, это вовсе не хорошо для вас. Во-вторых, слишком хорошо для них”
Патрик и не представлял, что на свете бывает такая музыка: печаль, обретающая плоть в звуках; тесная связь, с первой же ноты объединившая исполнителей и слушателей в одно целое; особая манера дышать и свободно двигаться; способность поймать мимолетное чувство и тут же проникнуться им до глубины души; истинная радость жизни.
Кот был серой масти. Стоило пролететь какой-нибудь мошке или кому-то в доме повысить голос, как он впадал в неистовое волнение и начинал метаться по комнате. Он бесновался по пустякам. А Мари-Жозе плакала по пустякам. В общем, они нашли друг друга.
К кому обращена наша улыбка, когда мы невольно и глуповато улыбаемся перед объективом? К нам самим на пороге смерти.
“И американцы, и русские теперь поклоняются общему идолу. Их идолом стали деньги, а еще жажда владычества, попрание человеческих свобод и гипнотическая зачарованность «зрелищем». И повелевает их идолом рынок с его людьми-рабами.”
Всего больнее видеть покинутого человека, когда он еще дорог. Всего страшнее сознавать, что ты причина его несчастья. Всего горше знать, что ты это переживешь.
Госпожа Карьон любила (в порядке убывания): одиночество, ткани и платья, книги, цветы, аромат цветов, касание цветочных лепестков, тишину.
Мы тратим силы не на то, чтобы прожить счастливую жизнь, мирно состариться и умереть без страданий. Мы тратим силы на то, чтобы дожить до вечера.
Школа не любит будущего.
Вот что такое нирвана — это сон, который знает, что его никто не видит.
Женщины, говорил он, это существа с неполными, несовершенными телами, они пришли из другого мира, чтобы лгать и пожирать.
Политики умеют одно — сосать из людей кровь или деньги: они никогда ничего не создавали, если не считать кошмара.
Невозможно забыть свои первые страхи.
Есть ли в мире зверь более кровожадный нежели человек?
Что это за детство, если память о нём тает быстрее, чем дымок сигареты LM над засохшей тиной берегов Луары?
Когда больше нет надежды, это ад.