Книга Александра Етоева повествует о всевозможных бегствах, полетах и прочих неестественных проявлениях человеческого характера, без которых жизнь человека была бы сухой и скучной, как пальма в привокзальном буфете.
На Четвертом Конгрессе фантастов России «Странник-99» Александр Етоев удостоен премии «Странник» за повесть «Бегство в Египет» как за лучшую фантастическую повесть 1998 года
и премии «Малый Золотой Остап» как за лучшее фантастико-юмористическое произведение. Поздравляем!
Он думал, что уже умер, и место вокруг него - круглый двор, выложенный булыжником, запекшаяся во вмятинах стен чернильная темнота ночи, зубцы на стенах - все это след тяжелой печати ангела, которой тот опечатывает ворота Ада.
- <...> А если утро, так что? - Утро, Жданов, это такое время, когда человеку приходится выбирать.
Объект топтался на остановке; сглатывая тополиную горечь
Художник Тициан был неправ. В Египте звенят тополя - серебряные и простые. И Мария везет младенца в скрипучей детской коляске с протертым верхом из кожзаменителя. А Иосиф, добрый лысый еврей, плетется чуть в стороне и бормочет невпопад Пастернака.
Надо было что-то решать. Улица сама и решила. "Сделаться на время прохожим. Ну конечно. Проще простого." Превратиться в прохожего, пройти мимо этих двоих и послушать, о чем они там щебечут. Прохожий - вещь незаметная. Он в каком-то смысле предмет. Как тот фонарь, или эта стенка, или урна, или копейка на мостовой.
- Однажды один мужик вышел из дому. Вышел он, значит, из дому, и только он это вышел...
Я вспомнил, что было с этим мужичком дальше. И как говорится - на свою голову. Потому что было там так смешно, что я не выдержал и закачался со смеху.
Я смеялся, а класс молчал. Молчал Женька. Молчал Василий Васильевич. Молчали Пушкин, Гоголь, Чехов и Салтыков-Щедрин, которые висели по стенам. Только Шолохов тихонько шуршал - по портрету гуляла муха.
И в молчании, как петушок на спице, бился мой одинокий смех.
Декорацией сцены, на которой разворачивалась трагедия, служила выцветшая брезентовая портьера, криво повешенная на стену. За ней, похоже, располагалось окно, легкий сквозняк подпирал брезентовую занавеску, и она лениво дышала.
До парты, где сидели мы с Женькой, слова долетали плохо - верткие уши отличников хватали их на лету и втягивали в глубину голов.
Идя по утренней улице, я мучительно вспоминал: Дегтярный... Дегтярный... поэт. Баратынский, Анненский, Белый... Черный... Дегтярный. Нет, в ряд именитых Дегтярный вписываться не хотел. Я попытался выстроить новый ряд, чтобы с наскоку расшевелить память: Анаевский, Бедный, Голодный... Смоленский... Дегтярный.
Что на свете серее пыли? Мышь. А серее мыши? Правильно, школьная форма. В своем мышином костюмчике я чувствовал себя невидимкой. Костюмчик был мешковатый, то есть сильно напоминал мешок. Мешок, а в мешке -- я на фоне длинной серой стены дома № 31.