16+ М. Джон Харрисон «Нова Свинг». Роман, 2006 год. Читает Сергей Кирсанов. Майкл Джон Гаррисон – британский писатель-фантаст, умеющий гармонично соединять фантасмагорические картины, хореографически отточенное действие и глубокий психологизм. Его трилогию, начатую неподражаемым «Светом», продолжает столь же прихотливая и многогранная «Нова Свинг». Через несколько лет после судьбоносного путешествия Эда Читайца к Тракту Кефаучи Гало стало туристическим маршрутом, а Тракт начал...
I fear the unknown, but the fear of the known is so much worse.
People lose their way as an act of defence. Then they panic and decide they have to find it again.
“Every part of the year,” he told her, “is filled with unacknowledged acts of memory, cued by the smell of the air, the seasonal fall of the light. Do you follow?” Silence in the pipe. Perhaps she did, perhaps she didn’t. “There are dogs in everything. They aren’t real, but neither are they only a metaphor. We’re dogged by the things we’ve forgotten.”
This was how life went. A single moment seemed to extend forever, then suddenly you were snapped out of it. The forward motion of time stretched whatever rubbery glue-like substance had fixed you there until it failed catastrophically. You weren’t the person you were before you got trapped; you weren’t the person you were while you were trapped: the merciless thing about it, Liv discovered, was that you weren’t someone entirely different either.
Эмиль старался сохранять спокойствие. О неудачной попытке выйти в море на надувных лодках он записал: «Две мили от -Пойнт, полуприлив, катастрофа». Затем: «Спутники так же ненадежны тут, как навигационное счисление, но, если ориентироваться по линии от Маттон-Дэггера до заброшенного нефтеочистного завода, можно при некоторой удаче высадиться на песок. Бен Моран говорит, что, когда вмазался, на мелководье видимость достигала двух футов». Поперек этого абзаца, безумными каракулями, словно чужой рукой: «Забудь!» И внизу: «Какая-то тварь сожрала Билли в тумане. Мы потеряли и вынуждены выбираться. Четыре дня в Зоне. Неделя снаружи».
А потом: «Почем нам знать, что мы вернемся туда, откуда явились?»
– Они, как всегда, испытывают вину, – сказал он.
– Вину?
– Мастерская игра аккордеониста скрывает не интеллект и не душевное расположение, но лишь компульсивное расстройство. Не будь тут никого, он бы все равно играл, сам для себя, соревнуясь сам с собой и с последующими версиями самого себя, рождаемыми этим процессом, пока в итоге вся его неизменная личность не вытекла бы вовне, чтоб он мог расслабиться на секунду в резком свете и сигаретном дыму, как уловленный на старом черно-белом снимке джазмен древности. Вы понимаете?
Он предложил ей другой коктейль, но девушка лишь рассеянно взглянула на него, словно не поняв услышанного, так что Эшманн продолжил: – Тот, что старше, пришел к иной трактовке, и она может показаться его коллеге слишком простой и самоочевидной. Он считает, что музыка возможна только потому, что невозможна в принципе. – Эшманн едва заметно усмехнулся собственным премудростям. – В итоге, – закончил он, – Вселенная ныне вовлечена в процесс постоянного пересоздания себя самой, руководствуясь двумя-тремя инвариантными правилами и устаревшим музыкальным инструментом под названием «саксофон».
– Никогда мне вас не понять. – Никому никого никогда не понять, – сказал он. – Нам обоим нужно немного отдохнуть.
– Ниспошли мне знак, – произнес Эшманн. – Найди его внутри. Он фыркнул. Внезапно его обуяла бо́льшая симпатия к рекламе, чем к самому себе. – Ниспошли мне сердце неоновое.
«У меня усиливается близорукость, – писал он за три дня до ее смерти, – но сны мои компактны и красочны, как реклама».
«Люди воображают, что жить в одиночестве неправильно, но это не так. Неправильно жить с кем-нибудь только потому, что не можешь решиться ни на что другое».