Роман «Жизнь и судьба» — это главная книга о Великой Отечественной войне. Истории про человеческие судьбы рассказываются на фоне повествования о Сталинградской битве, а потому драматизм только усиливается. В 2011—2012 гг. Сергей Урсуляк снял телесериал «Жизнь и судьба» по сценарию Эдуарда Володарского (его последняя работа). Теперь многие зрители могут воочию увидеть «арестованную» книгу на экране.
Электрическая машина ведет математические расчеты, запоминает исторические события, играет в шахматы, переводит книги с одного языка на другой. Она превосходит человека в способности быстро решать математические задачи, память ее безупречна. Есть ли предел прогресса, создающего машину по образу и подобию человека? Видимо, нет этого предела. Можно представить себе машину будущих веков и тысячелетий. Она будет слушать музыку, оценивать живопись, сама рисовать картины, создавать мелодии, писать стихи. Есть ли предел ее совершенству? Сравнится ли она с человеком, превзойдет ли его? Все новых и новых приростов электроники, веса и площадей будет требовать воспроизведение машиной человека. Воспоминание детства… слезы счастья… горечь разлуки… любовь к свободе… жалость к больному щенку… мнительность… материнская нежность… мысли о смерти… печаль… дружба… любовь к слабым… внезапная надежда… счастливая догадка… грусть… беспричинное веселье… внезапное смятение… Все, все воссоздаст машина! Но ведь площади всей земли не хватит для того, чтобы разместить машину, все увеличивающуюся в размере и весе, по мере того как она будет воссоздавать особенности разума и души среднего, незаметного человека. Фашизм уничтожил десятки миллионов людей.
Знаете, человек любит женщину. В ней смысл его жизни, она его счастье, страсть, радость. Но он почему-то должен скрываться, сие чувство почему-то неприлично, он должен говорить, что спит с бабой потому, что она будет готовить ему обед, штопать носки, стирать белье.
«Все люди виноваты перед матерью, потерявшей на войне сына, и тщетно пробуют оправляться перед ней на протяжении истории человечества.»
Это, видимо, были два друга, связанные тем чувством, которое всегда отличает истинных друзей, - уверенностью, что каждая пустая мелочь, происшедшая в жизни одного, всегда значительна и интересная для другого.
Наш бюрократизм страшен, когда думаешь: это не нарост на теле государства, — нарост можно срезать. Он страшен, когда думаешь: бюрократизм и есть государство.
Он смутно знал, что в пору фашизма человеку, желающему остаться человеком, случается выбор более легкий, чем спасенная жизнь, - смерть.
Много в нем хорошего, а плохое неизбежно есть во всех.
«... любовь подобна углю, раскаленная, она жжет, а когда холодна, пачкает...»
Дружба - зеркало, в котором человек видит себя. Иногда, беседуя с другом, ты узнаешь себя - ты беседуешь с собой, общаешься с собой.
“Есть право большее, чем право посылать, не задумываясь, на смерть, — право задумываться, посылая на смерть”
"Женя, милая, вы поступили по совести. Поверьте, это лучшее, что дано человеку. Я не знаю, что принесет вам жизнь, но уверен: сейчас вы поступили по совести. Главная беда наша -- мы живем не по совести. Мы говорим не то, что думаем. Чувствуем одно, а делаем другое. Толстой, помните, по поводу смертных казней сказал: "Не могу молчать!" А мы молчали, когда в тридцать седьмом году казнили тысячи невинных людей. И это лучшие молчали! Были ведь и шумно одобрявшие. Мы молчали во время ужасов коллективизации. И я думаю -- рано мы говорим о социализме -- он не только в тяжелой промышленности. Лишить человека права на совесть -- это ужасно. И если человек находит в себе силы поступить по совести, он чувствует такой прилив счастья. Я рад, что вы поступили по совести".
«Одна тоска давит, вторая наваливается, третья душит, дышать не даёт. А есть такая особая, которая не душит, не давит, не наваливается, а изнутри разрывает человека, вот как разрывает глубинных чудовищ давление океана.»
Бывают слабыми и грешные, и праведные. Различие их в том, что ничтожный человек, совершив хороший поступок, всю жизнь кичится им, а праведник,
совершая хорошие дела, не замечает их, но годами помнит совершенный им грех.
Все ничтожно по сравнению с правдой, чистотой
маленького человека, - и царство, раскинувшееся от Тихого океана до Черного моря, и наука.
Все люди виноваты перед матерью, потерявшей на войне сына, и тщетно пробуют оправдаться перед ней на протяжении истории человечества.
- Не знаю, не знаю, - торопливо сказала она, - есть такой женский
характер - якобы податливый, якобы жертвенный. Такая женщина не скажет: "Я
сплю с мужиком, потому что мне хочется этого", а она скажет: "Таков мой
долг, мне его жалко, я принесла себя в жертву". Эти бабы спят, сходятся,
расходятся потому, что им того хочется, но говорят они совсем по-другому:
"Это было нужно, так велел долг, совесть, я отказалась, я пожертвовала". А
ничем она не жертвовала, делала, что хотела, и самое подлое, что эти дамы
искренне сами верят в свою жертвенность. Таких я терпеть не могу! И знаете
почему? Мне часто кажется, что я сама из этой породы.
«Я не верю в добро, я верю в доброту.»
… он понял, что не так уж сильна она и что женщина всегда женщина, даже если она и наделена от бога ясным и насмешливым умом.
«- Из чего твой панцирь, черепаха? - Я спросил и получил ответ: - Он из мной накопленного страха - Ничего прочнее в мире нет!»
«Знаете, кстати, разницу между хорошим и плохим человеком? Хороший человек подлости делает неохотно.»
Надежда почти никогда не связана с разумом, она бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт.