Действие романа Питера Хега происходит в сегодняшнем Копенгагене, вскоре после землетрясения. Знаменитый клоун и музыкант, почитатель Баха и игрок в покер, лишенный гражданства в родной стране, 42-летний Каспер Кроне наделен необыкновенным слухом: каждый человек звучит для него в определенной тональности. Звуковая перегруженность современного города и неустроенность собственной жизни заставляют Каспера постоянно стремиться к тишине — высокой, божественной тишине, практически исчезнувшей из...
Стоит только какой-то ауре доверия образоваться вокруг мужчины и женщины, как внешний мир тут же готов все испортить: старшие медсестры, гневные мужья, коллективное бессознательное - какая тоска!
У человека нельзя забрать больше, чем у него есть. После этого он свободен.
Если у мужчины есть творческая или духовная миссия, ему требуется полная преданность женщины.
- Все равно мы потеряем все <...> Остается только один выход. Мы можем попытаться потерять это каким-нибудь достойным образом.
Есть люди, суть которых не может скрыть никакая одежда.
Тот, у кого нет гордости, неуязвим.
Некоторые дети - никакие и не дети вовсе, они настоящие старички. <...> Некоторые дети - какие-то древние души, покрытые тонким лаком инфантильности.
Взрослому человеку очень трудно воспринять мудрость, высказанную ребенком.
- Раз уж ты во что-то веришь, не мог бы ты помолиться, чтобы нам помогли? - Нельзя ни о чем просить, - объяснил он. - Во всяком случае, просить, чтобы дали другие ноты. Только о том, чтобы сыграть как можно лучше те, что у тебя есть.
Трудно злиться на Бога, когда знаешь, что нет никакой возможности обратиться с жалобой в следующую инстанцию.
Как правило, на людей полагаться нельзя. Как правило, этого и не требуется.
Может, и правда, что любовь длится вечно. Но выглядит она каждый раз по-новому.
Ни один человек не может заставить другого открыться. Мы можем только ждать.
...никто из нас не хочет вслушиваться в самого себя, потому что звук, который можно услышать, — совершенно инфернальный.
- Есть два вида тишины, - сказал Каспер, - или, во всяком случае, я это так слышу. Есть высокая тишина, тишина для молитвы. Тишина, когда ты близок к Божественному. Та тишина, которая есть сконденсированное, смутное предчувствие рождения звука. И есть другая тишина. Безнадежно далекая от Бога. И от других людей. Тишина отсутствия. Тишина одиночества.
Злых людей не существует. В каждом человеке всегда звучит сострадание. Только те места, где в нашей человечности есть дыры, где мы не резонируем, эти места опасны. Там, где мы ощущаем, что стоим на службе высшего дела. Тут мы и должны спросить самих себя: а действительно ли это высшее дело? Вот тут-то мы и попадаемся.
Нет света равного апрельскому. Он полон какой-то чарующей, оптимистичной ненадежности, как блефующий игрок в покер. Он дает обещание весны, не будучи уверенным, что сможет его выполнить.
Ад. Это не какое-то конкретное место. Ад транспортабелен. Мы все носим его в себе. Стоит нам только потерять контакт со свойственным нам врожденным состраданием, и раз-два - ад тут как тут.
Даже в самой большой близости невозможно быть полностью вместе. Даже сейчас, посреди всего этого, есть какая-то точка, где мы одиноки.
Когда два человека становятся ближе, то внешний мир сначала ослабевает, а потом постепенно перестает существовать. Потому что в такие мговения для каждого из этих двух людей во вселенной существует только другой.