Матерый уголовник организовал дерзкое ограбление и вышел сухим из воды. Всю вину взяли на себя его подельники, которым была обещана опосля отсидки их толика.
Но преступный авторитет не пожелал поступать «по понятиям»: он спрятал груду золота в дремучих лесах Лапландии и поселился рядом с сокровищем. Казалось бы, тайна скрыта навечно…
И сейчас в Лесу повешенных лисиц можно увидеть множество скелетов, которые в ветреную погоду раскачиваются, постукивая, на своих висельных веревках, словно призраки. Во время сильных морозов скелеты покрываются белым инеем. На фоне заснеженной таежной природы они образуют таинственное, захватывающее зрелище. Если кто увидит их хотя бы раз, никогда не сможет избавиться от их очарования и никогда не забудет экзотическую, золотую Лапландию.
Во время Второй мировой войны Норвегия, можно сказать, оконфузилась. Тогда морские подразделения Германии вдруг объявились в Осло, а норвежцы не могли понять, в чем, собственно, дело. Нацисты спокойно провели свои суда в самую глубь фьордов и высадили десант прямо на причалы. Все это произошло поздно вечером, в генеральном штабе не было ни души, а потому норвежцы не смогли ничего предпринять в ответ. Встревоженный главнокомандующий сухопутными войсками позвонил премьер-министру и спросил, что нужно делать. Премьер-министр приказал ему прибыть в генштаб. Но в это время суток в Осло невозможно поймать такси, так что героической норвежской армии пришлось сдаться немцам.
Я за свою военную службу переложил этой бумаги из одной пачки в другую не один килограмм. Как только подготовишь одну бумагу, перепишешь ее начисто и отправишь, то на ее место приходят две или три новые, которые нужно прочитать, высказать точку зрения, распланировать, блядь, и по ним всем составить новые бумаги и отправить что куда. В финской армии этих пустых бумаг летают миллионы. Их перевозят по почте, рассыльные их доставляют, телефонограммы принимаются и отправляются, памятки составляются, одна бумага уходит на север, другая на восток, журнал входящих и исходящих документов заполняется... печати ставятся, подписи рисуются. Эти бумаги, как комары, черт возьми: одного убил – на его место появляется пять новых. Как только одну бумагу скомкаешь и выбросишь в мусорную корзину, то вскоре ее запрашивают в пяти письмах. Я пришел к такому выводу, что как комаров всех не перебить, так и эти бумаги не перечитать.
Ленивые в этом мире не выживают.
Он несколько раз пытался даже изобразить что-то похожее на плач, однако ничего из этого не вышло. Слёзные протоки у майора заросли наглухо давным-давно.
Когда я вышел из тюрьмы, то решил, что не буду даже пытаться работать. Честный труд, по-моему, крайне неприятен. Кажется унизительным делать работу, за которую другой человек ещё и платит. К тому же работа изнуряет. Мне всегда было жалко трудоголиков.
Профессиональный преступник обречен, если будет после каждого дела вновь убеждать себя в том, что он жесток.
"Водка не для меня...те, кому можно пить, её не пьют, однако мы, кому её нельзя пить, пьем. Как это все так устроено?"
...Всегда у него какое-нибудь неприятное дело к ней. Когда нужно заполнить налоговую декларацию, когда писать заявление на помощь или опекунство. Как будто в жизни человека и так мало неприятностей.
Пятисотка, успевший вырасти из небольшого щенка почти до взрослой лисицы, сидел перед дровяником, глядя, как мужчины готовятся к отъезду. Он махал хвостом и хитро скалился.
- Вот бы забрать его в Стокгольм вместо собаки, - усмехнулся Ойва Юнтунен.
- А что, это идея. Только помнится мне, по распоряжению Банка Финляндии пятисотки нельзя вывозить за пределы страны, - заметил майор Ремес.
Если бы преступник время от времени не оказывался в тюрьме, то это было бы действительно мечтой, а не профессией.
Вот ведь как заведено: за неосторожность за рулем тебя штрафуют, а за неосторожность в жизни - ничего.
Маленький лисенок Пятисотка услышал крики Хурскайнена о помощи. Он поспешил на место и удостоверился, что у большой ели застрял человек. Человек шумел так громко, что Пятисотке стало страшно. Он оценил Хурскайнена как возможную добычу. Спустя ночь-другую человек перестал бы кричать. Тогда его можно было бы даже съесть. Однако совсем близко подходить еще не стоило, потому что человек производил впечатление злого и опасного. Пятисотка ограничился тем, что обошел ель с капканом несколько раз, пометил мочой место и отправился восвояси. Он испытывал удовольствие от происшедшего. Жизнь казалась просто раем: на твоем участке "поспевала" такая приличная добыча, которой маленькому лисенку хватило бы до самой весны.
По профессии Ойва Юнтунен был негодяй.
Небесный свод разверзнулся тысячами звезд, мороз крепчал.
Бог не фраер, он все видит. А то и так туда попадает много недостойной публики.
Господь подвергает испытаниям, но не оставляет в беде.
Потом кончились хлеб и колбаса, но не приключения.
Послышался грохот: это камень, лежавший на сердце майора тяжелым грузом, с шумом упал на пол барака.
Ойва Юнтунен уважал честность, так как сам был негодяй.