Литературный дебют немецкого журналиста Тимура Вермеша в одночасье стал бестселлером в Европе и шокировал критиков, вынужденных с предельной осторожностью подбирать слова для рецензий. Берлин, 2011 год. На городском пустыре приходит в себя Адольф Гитлер. Он снова здесь – один, лишенный власти, соратников, даже крыши над головой. И снова начинает восхождение “ниоткуда”, постепенно осваиваясь в новой реальности. Успех приходит неожиданно быстро, ибо мир видит в нем не воскресшего диктатора, но...
“Надо писать по-английски – пишите по-английски, но не выставляйте себя на посмешище! Мы не будем переименовывать танк в “движущуюся гусеничную пушку” лишь потому, что его изобрели англичане.”
“– И сегодня вы шутите об этом по телевизору, – прошипела она. – Это что-то новое, – серьезно ответил я. – Евреи не тема для шуток.”
“Мало что выглядит столь уныло, как заброшенная детская площадка.”
“Изрядная часть народонаселения находилась в отличной физической форме – правда, в основном почему-то женщины. Конечно, натренированное тело иногда облегчает роды, повышает защитные силы организма и здоровье матери, но, в конце-то концов, нашей целью не является выведение сотни тысяч солдат в юбках”
“Эта вечная возня с дамскими сумочками, это стремление пристроить сумочку, едва женщина куда-то садится, словно бы она устраивается с чемоданами в купе поезда, – нет, это не изменится и еще через пятьдесят лет.”
Весьма распространено заблуждение, будто руководящая личность должна знать все. Она не должна знать все. Она не должна знать даже самое главное, да можно утверждать даже, что она вообще ничего не должна знать. Она может быть самой незнающей из незнающих. Даже слепой и глухой после трагического попадания вражеской бомбы. С деревянной ногой. Или вообще без рук и ног, так что во время поднятия флага немецкое приветствие исключается, а при исполнении “Песни немцев” из слепого глаза скатывается горькая слеза. Скажу больше: руководящая личность может быть без памяти. В полной амнезии. Ведь ее особый дар – это не свалка сухих фактов в голове, особый дар фюрера – это способность быстро принять решение и взять на себя ответственность.
Он отошел с гримасой больной овцы.
“Женские сердца подобны битвам. Нерешительностью их не завоюешь. Надо собрать все силы и действовать храбро.”
Верный вывод гласит: раз я уже тогда был прав, то сегодня я трижды прав.
“– Послушайте-ка, а вы мне киоск не обчистите? Я гневно посмотрел на него: – По-вашему, я похож на преступника? Он смерил меня взглядом: – Вы похожи на Адольфа Гитлера. – Вот именно, – сказал я.”
"Тишину часто недооценивают."
“Я нисколько не удивился, узнав о недавнем триумфе шведа с его мебелью. В своей вшивой стране швед все время занят поисками дров для отопления, и немудрено, что порой у него может получиться то стул, то стол.”
“Все следует делать с полной и фанатичной решимостью. Иначе ничего не добьешься.”
“После пожара я не буду тем человеком, кто неделями и месяцами оплакивает старый дом! Я тот, кто строит новый дом. Лучше, крепче, красивее.”
А автобаны, как и при мне, по-прежнему строили польские, белорусские, украинские и прочие иностранные рабочие, причем за такие зарплаты, которые были для рейха гораздо выгоднее любых войн. Если бы я знал раньше, как дешев поляк, спокойно мог бы и не трогать его страну.
“Ошибки не для того, чтобы о них сожалеть, они для того, чтобы не совершать их заново.”
“Впрочем, чего еще ждать от наших газет! У них полуглухой записывает донесение слепца, деревенский дурачок его правит, и все это переписывают их коллеги из других печатных домов. Любую историю заново заливают все тем же выдохшимся наваром лжи, и это “чудное” варево подают наивному народу.”
Чего я больше всего не терплю в этих ранних жаворонках, так это их чудовищно хорошее настроение, словно бы они уже три часа как проснулись и смяли Францию.
Мое мнение - рано утром должны работать только пекари. И гестапо.
Сколько бомб нам надо было еще сбросить на их города, чтобы до них дошло, что мы им друзья.