«Черная обезьяна» — новый роман Захара Прилепина, в котором соединились психологическая драма и политический триллер. Молодой журналист по заданию редакции допущен в засекреченную правительством лабораторию, где исследуют особо жестоких детей. Увидев в этом отличный материал для книги и возможность бежать от семейных проблем, он пускается в сложное расследование и пытается связать зверское убийство жителей целого подъезда в российском городке, древнюю легенду о нападении на город «недоростков»,...
Мы очень любим, когда женщины пугаются. Входим, волоча кишки за собой. Милый мой, что у тебя с кишками, отчего они так волочатся за тобой? Ерунда, не обращай внимания, со мной и не такое бывало.
И единственное, в чем и можно было по-хорошему пересмешничать в Средние века, - так это в человеческой нежности, давая близкому второе имя, вывернутое наизнанку, как самая теплая варежка, пахнущая детской ладонью, леденцом, снежками из яблочного январского снега, который никогда больше не выпадет в наших землях.
Мальчик собрался уходить, но увидел блеснувший браслет сестры на полу, а потом и отсеченную по локоть девичью руку. Остальную сестру он искать не стал — она никуда не ходила без своих браслетов. И на этот раз, наверняка, не ушла далеко.
Запасы бесстыдства в любом человеке огромны, сколько ни копай - до дна так и не доберешься.
Застелил простыню снова и услышал комара. Жив, иуда. Сначала он скитался у потолка, неприязненно садясь на побелку и вновь взлетая во все более нарастающем напряжении. Потом, показалось, смолк - и вдруг возник возле самого уха, буквально возопив: "Спи-и-ишь! Когда мне так херово!"
Хотел сказать бодро:"Здорово,психи!",уверенный.что здесь такие же люди,как я , и юмор оценят. Но они были не такие же...
До столицы было часов десять муторного хода. Водитель курил, парень харкал, бабка ела, девка сидела на жопе. Один я думал.
"...Его знакомый солдат сидел и гладил свою хромую ногу. Вокруг всё было сыро от крови, и мальчик не решился сесть и лишь попытался стоять так, чтоб в него не угодила пущенная с лугов стрела.
Откуда-то, кажется, из глубин рва, раздавалось неотвязное детское нытье.
— Они ушли? — спросил мальчик.
— Нет, — засмеялся солдат. — Им просто стало темно умирать.
— А кто там шумит? — спросил мальчик, указывая рукой.
— Это пытаются поджечь навес, под которым недоростки долбят мотыгами свою нору в город.
— И не могут поджечь? — спросил мальчик, трогая потрескавшиеся губы языком.
— Могут, — будто радовался каждому своему ответу солдат. — И уже поджигали. Но недоростки оттащили навес, потушили его, уложили крышу своими мертвыми и вновь придвинули этот пирог к самой стене.
— Мертвые не горят?
— Горят, — улыбался солдат. — Но недоростки показывают, что им не жалко даже своих мертвых..."
- Аль, за что ты меня любишь? - спросил я, спрятав ухо в ладони - наваждение не отпускало.
- Какой женский вопрос... - ответила она вполне добродушно.
- Хм... Действительно, - согласился я.
- Я пошутила, - серьезным голосом сказала Алька. - Женщина этот вопрос задает оттого, что сама себя любит. А ты задаешь оттого, что себя ненавидишь.
- Когда больно - плачь. И никогда не плачь, когда обидно. Это разные вещи.