На заре 30-х годов молодой коммерсант покупает новый дом и занимает одну из квартир. В другие вселяются офицер, красавица-артистка, два врача, антиквар, русский князь-эмигрант, учитель гимназии, нотариус… У каждого свои радости и печали, свои тайны, свой голос. В это многоголосье органично вплетается голос самого дома, а судьбы людей неожиданно и странно переплетаются, когда в маленькую республику входят советские танки, а через год – фашистские. За страшный короткий год одни жильцы пополнили...
Для того и нужен букет, чтобы спрятать лицо в прохладные равнодушные цветы, а потом поднять глаза, полные слез.
Почему-то считается, что внутренние монологи обращены в никуда, в пустоту или - в лучшем случае - адресованы вымышленному собеседнику. Будь это на самом деле так, они выдыхались бы, едва успев начаться; между тем они длятся, иногда подолгу, прерываясь и возобновляясь, потому что всегда предполагается адресат - собеседник, и монолог становится общением, то есть диалогом.
Собеседник может быть безмолвным или отсутствующим, находится рядом - или далеко, иногда в ином мире, но он всегда есть, пусть не слышно его ответов, реплик или не видно одобрительных кивков.
"Странная война, - бормочет дантист и лезет в карман за мелочью в обмен за газету. - Как ветрянка". Оказалось - чума.
Да и вообще соседи становятся намного симпатичней, когда перестают быть соседями.
Зато они читали одни и те же книги, а такое сближает быстро.
Город спал и не знал, что детство может длиться очень долго, а потом наступает момент, когда оно кончается, оставляя человеку, даже очень старому, только светлую печаль.
Город спал. В темноте с высоты не было видно его неряшливой обтрепанности, а просто толпились бесчисленные влажные крыши, похожие на кривые ступеньки, тянулись ровные проборы бульваров, мелькали разноцветные огоньки, и над всем возносилась башня. Башня тянулась высоко вверх, чтобы петух первым увидел солнце и возвестил рассвет.
Дом тоже спал и видел стариковские сны, в которых появлялись давно исчезнувшие лица, оставшиеся разве что в помутневших зеркалах, в одном из которых только что мелькнул веселый трубочист, черный, как осенняя ночь, только улыбка сверкнула, как через семнадцать лет засверкают монетки с его изображением — ведь трубочист приносит счастье!
Мало выглядеть хорошо-надо выглядеть уверенно...
Так мать, войдя в комнату и увидев осколки любимой чашки, гневно поворачивается к детям: "Кто?!" Уже не так важна сама чашка - или башня - как поиски виновного.
Жить в одиночестве можно, умирать - не дай Бог.
Приходит ли человек в этот мир или покидает его , бирка неизбежно ему сопутствует
Когда уходит человек
На час иль навсегда,
Горит невыключенный свет
И капает вода,
Хоть он закрыл на кухне кран
И снял ключи с гвоздя,
В холодный сумрачный туман
Поспешно уходя.
…В тумане скрылся человек,
Ушел он налегке,
Но след остался на траве,
Перчатка на песке,
А дома — недопитый чай
И сигаретный дым…
Ушел на день или на час —
Назад пришел седым.
Особенность денег в том, что они всегда оказываются кстати...
Когда Лайма вытирает зеркало, то исчезает пыль, но остается самое главное: отражения тех, кто ушел, отпечатком - который сохранится навсегда. Иначе как объяснить, что зеркала со временем тускнеют?
Детство человечества закончилось делением на палача и жертву.
... В любой войне, помимо воюющих сторон, существует третья категория: мирные жители.
То, что не сделал сразу, не сделаешь уже никогда.
От разговора осталось состояние легкого оцепенения, словно заснул в неудобной позе, и тело плохо слушается. Во время работы это ощущение исчезло, но сохранилась память о нем, как о не решенной у доски задаче. Время ушло, решения нет; но имеет ли решение задача деления людей? В детстве мир делится на отца и мать. Ты становишься старше, и разрастающийся мир распадается на своих и чужих, но это меркнет, когда осознаешь себя мужчиной и понимаешь, что прежний. привычный мир состоит из двух половин, где вторая - если верить трепещущему сердцу - лучшая и бесконечно желанная. Возраст и жизненный опыт обогащают множеством добавочных разветвлений: свои - и не очень свои; чужие, но почти свои; нюни и хулиганы; отличники и двоечники; любимые и любящие; блондины и брюнеты; простаки и хитрецы; атеисты и верующие; подвижники и карьеристы... Мир дробится бесконечно, и если продолжать думать об этом, то захочется вернутся в безопасное, теплое детство, где были только свои...
Что сблизило этих двоих? В первую очередь, то, в чем никто из них не захотел бы признаться: холостяцкое одиночество, которое давно перестало быть выбором и превратилось в судьбу. Оба подошли к сорокалетнему рубежу. Жизнь, которая в юности представлялась нелепой, как одежда с чужого плеча, обмялась, обносилась и теперь оказалась идеально пригнанной по фигуре и характеру каждого.
- А ты? Ты всегда будешь?* - Всегда, - уверенно отвечает отец и добавляет, - всегда. Даже когда меня не будет. <...> Безусловное отцовское "всегда" помогло Мартину быстро и безболезненно повзрослеть. *Вопрос был задан отцу после смерти матери.
В детстве трехлетняя разница в возрасте - почти пропасть; зато они читали одни и те же книги, а такое сближает быстро.