Эта книга всемирно известного аргентинского писателя Эрнесто Сабато по праву считается лучшим аргентинским романом ХХ века и великолепным образчиком так называемого "магического реализма", начало которому вместе с Сабато положили Кортасар, Борхес, Амаду, Маркес, Альенде. Роман отличает по-детективному острый, захватывающий сюжет, напряженное развитие действия, герои которого стоят на грани между жизнью и смертью, между реальностью и фантастикой.
В детстве мы ожидаем большого счастья, огромного, абсолютного счастья. И в ожидании этого чуда проходим мимо или не замечаем маленьких мгновений счастья, единственно существующих.
В этом нашем мире мы лелеем надежды на какие-то события, которые, осуществляясь, принесут нам лишь горечь и разочарование; по этой причине пессимисты и вербуются из бывших надеявшихся, ибо, чтобы видеть мир в чёрном цвете, надо было прежде верить в него и в его возможности. И ещё более забавно и парадоксально, что ярые пессимисты после постигшего их разочарования вовсе не чураются надежд постоянно и систематически, но странным образом склонны в любой момент снова воспылать надеждой, хотя из некоей метафизической стыдливости пытаются это скрыть под чёрной оболочкой вселенской скорби; похоже, будто пессимизму, чтобы быть в силе и расцвете, необходим время от времени некий импульс, порождённый новым жестоким разочарованием.
Кстати, если добро всегда одерживает верх, зачем же его проповедовать? Будь человек по природе своей не склонен совершать зло, зачем ему что-то запрещать, осуждать его и так далее? Заметьте, самые возвышенные религии проповедуют добро. Более того, они дают заповеди, требующие не прелюбодействовать, не убивать, не красть. Всему этому надо учить заповедями. А сила зла столь огромна и хитра, что используется даже для призывов к добру: если мы не будем делать то-то и то-то, нам угрожают адом.
Ведь в этом нашем мире мы лелеем надежды на какие-то события, которые, осуществляясь, принесут нам лишь горечь и разочарование; по этой-то причине пессимисты и вербуются из бывших надеявшихся, ибо, чтобы видеть мир в чёрном цвете, надо было прежде верить в него и в его возможности.
«А какие разговоры! – возмущалась Алехандра. – Разговоры, которые можно услышать только в модном магазине или в женской парикмахерской. Сидят среди флаконов с краской, под марсианскими колпаками, с разноцветных прядей струится жидкая грязь, лица вымазаны кремом, все в пятнах и угрях, а зловонные, как клоака, рты извергают одни и те же словечки и остроты, дают советы, от которых разит пошлостью и злостью, поучают, как надо поступать и как НЕ надо поступать с «этим подонком». И все это вперемежку с болтовней о болезнях, деньгах, драгоценностях, тряпках, фибромах, коктейлях, обедах, абортах, делах службы, продвижениях, акциях, об активности или импотенции любовников, о разводах, изменах, секретаршах и рогах»
..."личность" и "личина" одного корня, и у каждого из нас есть много личин: личины отца, учителя, любовника. Какая же из них подлинная?
Он славился тем, что похвалы в его критических очерках, были, по сути, закамуфлированными издевками: «Автор никогда не снисходит до того, чтобы употреблять глубокие метафоры», «Он никогда не поддается искушению быть утонченным», «Актер не боится нагнать на зрителя скуку»
И постепенно я выработал ряд теорий – идея о том, что нами управляет всемогущий, всеведущий и всеблагий Бог казалась мне совершенно неубедительной, мне даже не верилось, что ее можно принимать всерьез. Ко времени, когда я стал участвовать в банде грабителей, я разработал следующие возможные варианты:
1. Бога нет.
2. Бог есть, и он сволочь.
3. Бог есть, но иногда он спит: его кошмары – наше существование.
4. Бог есть, но у него бывают приступы безумия: эти приступы – наше существование.
5. Бог не вездесущ, он не может находиться повсюду. Иногда он отсутствует. Где он тогда? В других мирах? В других вещах?
6. Бог – жалкое ничтожество, которому его задача не по плечу. Он борется с материей, как художник со своим творением. Иногда, очень редко, ему удается быть Гойей, но большей частью это бездарь.
7. Еще до Истории Бог был низвергнут Князем Тьмы. И низвергнутый, превращенный, как полагают, в дьявола, он дважды унижен, ибо ему приписывают власть над этим злосчастным миром.
Известно, что при обмене мнениями обычно приходят к чему-то среднему, уже лишённому жёсткости и определённости изначальных точек зрения...
Свобода, друг мой, священна, это одна из величайших ценностей, которую мы должны спасти любой ценой.
Реальность бесконечна и вдобавок имеет бесконечное число оттенков, и если я забуду хоть об одном, я уже солгал.
Бруно спросил, что он сейчас пишет.
– Да так, знаете… – промямлил Борхес, усмехаясь как бы виновато и вместе с тем лукаво, с обычной гримасой аргентинского крестьянина – насмешливой и смиренной, где смешались затаенное высокомерие и показная приниженность – когда начинают расхваливать его лошадку или уменье плести ремни. – Так, знаете… понемножку… пытаюсь иногда написать страничку, чтоб уж не совсем чепуха получалась… Хе, хе…
Вы требуете полной и абсолютной оригинальности? Таковой не существует. Ни в искусстве, ни в чём другом. Всё сооружается на основе предшествующего.
Будь я художником-абстракционистом, я тоже мог бы изобразить курицу посредством треугольника и нескольких точек, но бульона куриного из этого не сваришь.
...можно находиться рядом с другим человеком, слышать его и прикасаться к нему и всё же быть отделённым от него неодолимыми стенами...
...Судьба является не абстрактно — иногда она нож раба, а иногда улыбка незамужней женщины.
И тогда он вздохнул, и она ему сказала: "Чего ты?" И он ответил: "Ничего", как мы отвечаем, когда думаем про "всё".
...всегда страшно смотреть на человека, который уверен, что он совершенно один — в нём ощущается тогда нечто трагическое, едва ли не священное, и вместе с тем ужасное, постыдное.
Если человек рождён совершать или говорить нечто оригинальное, то чтением книг он себя не загубит.
С годами я не раз замечал, что иные люди как бы служат лишь мостом для двух других, между которыми потом устанавливается глубокая и прочная дружеская связь, — вроде хлипкого, временного моста, который воинская часть перебрасывает через пропасть и, перейдя на другую сторону, убирает.