Санди ведет уединенный образ жизни: читает или рыбачит, скрываясь среди тысячи островов у побережья Флориды. На протяжении нескольких лет его единственным собеседником является отец Кэприз, священник, спасший ему однажды жизнь. Когда он просит Санди об услуге, тот не может отказать наставнику. Речь идет о женщине, известной актрисе Кейти Квин, которую, по словам отца Кэприза, нужно спасти от всего мира. Но для этого Кейти должна «умереть»…
Возможно, любовь, настоящая любовь, о которой говорят только шепотом, которой жаждут наши сердца, заключается как раз в том, чтобы открыть свой мешок и рискнуть произнести самые болезненные слова из тех, что произносят между растянутыми краями Вселенной: "Когда-то я был таким".
Одиночество - это не цель, а лишь подходящая среда для движения к той или иной духовной цели.
Твоими словами тебя оправдают и твоими словами тебя осудят
Некоторые люди не могут пройти мимо бездомных кошек.Я не мог пройти мимо книг без хозяина.
Боль-это боль,твоя она или чужая.Одно дело-терпеть собственную боль,и совсем другое-видеть,как другой человек ломается пополам.
- Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? - Только когда я знаю, что ответ причинит мне боль.
- Кейти как репчатый лук. - То есть? - Многослойная. - Я-то думал, что вы собирались сказать, что после нее остается дурной вкус во рту, а на глазах появляются слезы.
Единственный истинный язык в мире - это поцелуй!
Библиотека была волшебным местом, потому что каждый раз как я переступал ее порог, там уже были тысячи голосов, готовых и желающих поговорить со мной.
Пьедестал - это самое одинокое место в мире.
Умирают писатели, а не их слова.
Из шести миллионов видов на планете только люди обладают языком. Словами. Более того - и это явно Божественный промысел - мы нанизываем эти символы один за другим, а потом записываем их, и они обретают собственную жизнь и дышат вне нас. История - это бинты для того, что сломалось. Швы для того, что разорвалось. Ковер, на котором мы пишем наши жизни. На них мы укладываем тела умерших и тех, кто должен вот-вот родиться. И если слова честные, истинные, ничего не скрывающие, все показывающие, тогда это бурная река, и те, кто управляет ими, обнаруживают, что им есть что дать - что они еще не пусты.
Критики бесчинствуют, утверждают, что язык - это кровавый мясник, который богохульствует, режет, кромсает и проклинает, оставляя шрамы, окровавленные куски, разбитое и изуродованное. Допустим, история - это обоюдоострый ятаган, но ошибка не в словах, а в той руке, которая водит ручкой. Не все истории наступают, накрывают и отступают. Некоторые штормом налетают на замок. Заполняют его. Остаются внутри. Обхватывают своими руками. Выплевывают секреты. Делятся своим стыдом. Возвращаются. Истории порождают наши мечты и подпитывают то, что никогда не умирает.
Большинство людей входит в библиотеку и ничего не слышит. Жуткая тишина. Я стою между полками и слышу десять тысяч разговоров, звучащих одновременно. Каждый разговор – это приглашение. Шум невероятный.
Трудно жалеть того, у кого есть все, что хотел бы иметь ты.
– То, что ты отдаешь, стоит больше того, что ты получаешь.
«Седьмое небо» — это многоэтажный жилой комплекс, в котором квартиры начинаются от «вам это не по карману» и уходят в стратосферу до «даже не думайте об этом».
Я вышел из грузовика. Она закричала мне вслед:
– Если они не могут сделать то, что я просила, тогда скажи им, что я хочу двойной высокий обезжиренный, половину кофеина, добавку горячего латте со взбитыми сливками, ванилью, орехами, миндалем, малиной и ореховым сиропом, добавку пены, два пакетика «Свит’Н’Лоу», один пакетик сахара, половину пакетика «Иквола» и три дозы карамельного соуса.
– Ты пьешь кофе или печешь кекс?
– Кейти как репчатый лук.
– То есть?
– Многослойная.
– Я-то думал, что вы собирались сказать, что после нее остается дурной вкус во рту, а на глазах появляются слезы. – Старик не клюнул, и я продолжал: – Если она – репчатый лук, то кто тогда я?
Он произнес это как само собой разумеющееся:
– Кокос.
Я попытался отбиться:
– Это потому что я твердолобый?
– Нет, потому что от постоянного употребления кокосового молока обязательно начнется понос.
Рынок поднялся на идее, что мусор одного человека- это ценность для другого. С тех пор рынок только растет.
Старые раны открылись. Шрамы разошлись. Я отвернулся, посмотрел в сторону. Боль – это боль, твоя она или чужая. Одно дело – терпеть собственную боль, и совсем другое – видеть, как другой человек ломается пополам.