В «Повести о Платоне» Акройд предлагает нам перенестись в будущее — в 3700 год нашей эры. Однако он остается верен прежним своим темам. Это связь между прошлым, настоящим и будущим. Это поиски человеком своего скрытого «я». И наконец, это Лондон, древний и молодой город, ставший полноправным героем многих книг писателя.
У меня открылись глаза. Теперь я примусь потихоньку будить остальных.
Что хорошо для тебя - то и верно.
Во многих отношениях это напоминает культы эпохи Чаромудрия, которые отправлялись только лишь ради самих обрядов. Информация дарила своим приверженцам слова и образы — не более того.
Сидония. Но какова была природа происходивших с ними событий?
Платон. Тебе трудно будет принять то, что я скажу.
Сидония. Говоря с тобой о былом, Платон, я уже приучилась верить невероятному.
Платон. По всем доступным данным выходит, что люди эпохи Крота любили хаос и бедствия.
Сидония. Да что ты!
Платон. Получается, что они желали знать как можно больше о войнах и убийствах; любое насилие, любое бесчинство радовали их. Информация научила их, однако, скрывать свое удовольствие и, стремясь к нему, изображать трезвую любознательность. Так или иначе, они с вожделением предавались мыслям о смерти и страданиях. Нам известно также, что у них были в ходу так называемые «газеты», которые повествовали о наихудших событиях за тот или иной период и раздавались населению бесплатно.
Сидония. И все без исключения читали эти… газеты?
Платон. Наверняка сказать невозможно. Само собой, никто не извлекал из этого занятия ни знаний, ни мудрости. Как ни трудно нам это понять, им, по-видимому, просто приятно было читать о несчастьях других. В этом состоит главный принцип информации.
Сидония. Напрашивается мысль, что почитание этой богини было одной из причин, по которым эпоха Крота потерпела крах.
Платон. В этом едва ли можно сомневаться. Помрачение звезд и сожжение орудий труда были следствием сложной совокупности обстоятельств, но есть все основания полагать, что культ информации был, по крайней мере, одним из симптомов смертельной болезни. Мрачные обряды и раболепная набожность характерны для упадочных или больных цивилизаций, и, возможно, эта религия смерти была своего рода репетицией будущих гибельных потрясений. Теперь, Сидония, прости меня — я должен вернуться к моему словарю.
Платон. Никаких сомнений. Или?...
Душа. Нет смысла меня спрашивать. Я не имею ничего общего со знанием, точным или неточным. Я - только любовь, только интуиция.
Платон. Если ты любишь меня, то должна мне сказать. Могу ли я быть уверен в том, что говорю? Порой мне кажется, что уверенность моя напускная, что я должен схватить сомнение, как нож, и вспороть себя им. Раненый, я могу изречь правду.
Душа. Ох...
Платон. По-твоему, я говорю странные вещи?
Душа. На подобное я смотрю с дальним прицелом. Что хорошо для тебя - то и верно.
Платон. Но ты поняла меня. Поняла? Ведь это ты наградила меня беспокойством. Нервным страхом.
Душа. Винишь меня?Почему?Ты таков, каков есть. Да, я часть тебя, но я отказываюсь нести всю ответственность.
Платон. Выходит, ты меня стыдишься.
Душа. Вовсе нет. Мне не всегда нравятся твои высказывания, но я нахожу их необходимыми. Давая выражение своим мыслям, ты формируешь меня. Это эгоистично с моей стороны?
Платон. Нас учили, что строй летящих птиц - это также и образ птичьей души. Мы с тобой, думаю, соотносимся так же.
Душа. И кроме того, мы - часть мировой души. А ещё...Ну, там чем дальше, тем таинственней.
Может быть, я для того сделался смешным дураком,чтобы вы поумнели?
Я - их клоун. Я защишаю их от сомнений в самих себе. Я так мал, что, даже когда я говорю им правду, они не принимают мои слова всерьез.
Экология: занятие, состоявшее в слушании собственного голоса, как будто он приобретал от этого большее значение.
Может быть, каждая эпоха зиждется на добровольной слепоте?
Думай обо мне так, словно я тебе пригрезился. Тогда получится, что я никогда не покидал тебя.
Литература: слово неизвестного происхождения. Чаще всего его возводят к litter (мусор).
Я скорее готов презирать весь мир, чем выпасть из гармонии с самим собой.
Ты всегда говоришь правду - в той мере, в какой способен её понять.
Поп-музыка: священные песнопения. Исполнялись не людьми, а механизмами в рамках ритуалов, связанных с обожествлением машин. Вариант — рок-музыка, то есть музыка рока, горестной судьбы.
Железный век: эпоха машин. В разговорном языке называлась также «эпохой мракобесия», то есть эпохой мрачного бешенства, каковой она действительно стала под конец.
Эпоха Апостолов была эпохой страданий и плача, когда сама земля считалась источником зла и все жившие на ней были осуждены как грешники. Боги покинули ее, и люди верили, что природный мир осквернил свое духовное наследие предательством. Апостолы распространяли доктрину, согласно которой человеческий род в прошлом совершил некий ужасный проступок, суть которого неизвестна и который может быть искуплен лишь молитвами и покаянием; вскоре боль стала цениться ради нее самой. Апостолы утверждали также, что многообразные боги теперь соединились в одно божество, которое прячется в облаке или, реже, в ослепительном свете. Этот бог, согласно заявлениям апостолов, уже обрек часть своих творений на вечную муку в области, называемой «адом»; ее местоположение пока не установлено, но мы считаем, что она находится где-то недалеко от Аида. В чем, однако, мы уверены — это в том, что религия апостолов воистину была религией крови и страданий. Вот почему в ту стародавнюю пору ангелы посещали землю лишь изредка, а если все же наведывались, то совсем ненадолго, ибо, как сообщил нам сам Гавриил, на разумную беседу рассчитывать не приходилось.
Причины последующего краха религии в точности нам неизвестны, хотя можно предположить, что она оказалась подорвана определенными внутренними противоречиями. Утверждая, к примеру, такие ценности, как сочувствие и сострадание, она преследовала тех, кто не соглашался с ее верховенством; она возвеличивала всемогущее божество, настаивая при этом, что всякая личность свободно выбирает спасительный или гибельный путь. Эти парадоксы держались много веков, но в конце концов вера рухнула, уступив место иным, на вид более складным и правдоподобным, объяснениям, дававшимся в эпоху Крота.
Я так давно их знаю, что порой они кажутся очень близкими, порой - очень далёкими.
Значит, все-таки меня судят за то, что я думаю иначе, чем вы? Тогда, право же, наша эпоха не лучше, чем любая из прежних.
Порой мне кажется, что уверенность моя напускная, что я должен схватить сомнение, как нож, и вспороть себя им. Раненный, я могу изречь правду.
Мать учила меня никогда не соглашаться с чужими мнениями, не разобравшись в них со всей тщательность.