И наибольшую тревогу в такие минуты вселял вопрос: а может быть, того, что мы уже не помним, никогда и не существовало?
...каждый сознательный член общества, обнаружив книгу, обязан сдать ее в министерство обороны и культуры, где компетентные специалисты решат, можно ли использовать ее в тех или иных целях.
Прилагательное, при всем его роскошном великолепии, представлялось мне каким-то безвкусным и пресным, хотя при надкусывании восхитительно хрустело, как карамелька.
Если вкус глагола приводил на память какие-то потроха (может быть, гусиную печенку), то существительные, попав на язык, напоминали фрукты – горьковатые, сладкие, кислые, кисло-сладкие, терпко-жгучие. Иные было и не проглотить, если не обвернешь сначала в прилагательное.
– Ну, как ты живешь? – осведомился я, установив наконец, кто передо мной. – Да ничего, в общем, хотя сам видишь, какая тут жизнь. – И какая же? – Неоконченная. Все здесь незавершенное и уже никогда завершено не будет.
И не становятся ли часы, которые мы носим на запястье, механической альтернативой – своего рода протезом – внутренним часам, утраченным в ходе эволюции, вроде того, как – если верить рассказам отца – мы потеряли зуб мудрости из-за неуклонного уменьшения челюстей?
<...> он писал романы, старался расставлять слова так, чтобы они говорили не только то, что они говорили, но и кое-что ещё.
Мне казалось, что месяцы похожи на станции метро или электрички, куда люди прибывают с надеждой, что с ними там что-нибудь да произойдёт, и откуда уезжают в разочаровании, ибо не произошло ничего.
Кроме практической пользы получаешь от родителей и нечто большее и, когда они уйдут, ты все равно останешься сиротой, и неважно, сколько тебе будет лет к этому времени - девять или девяносто.
- А что делают журналисты? - Создаем для населения привычки потребления реальности.