Замечательный, светлый, чистый и, по заверению автора, невыдуманный роман о первой и вечной Любви.
Искренняя, жизненная и очень красивая аллюзия на одноимённую книгу из Священного Писания.
Я не знаю, на что мне раньше глядеть: на голубой купол неба, или на зеленый ковер широкого луга, или туда, на край света, где небо сливается с землей? Или на светлое личико Бузи глядеть, в ее милые большие глаза, которые кажутся мне глубокими, как небо, и задумчивыми, как ночь? Ее глаза всегда задумчивы. Глубокая печаль затаилась в них. Тихой грустью подернуты они. Я знаю ее печаль, мне знакома ее грусть.
Бузя – та Бузя, равной которой нет нигде, разве только в «Песни песней». Та Бузя, с которой так неразрывно связаны мое детство и юность. Та Бузя, которая была заколдованной царевной всех моих чудесных сказок, прекраснейшей принцессой моих золотых мечтаний – эта Бузя теперь невеста? Чья-то невеста – не моя?!
И буря разрастается у меня в груди, и огонь пылает в моем сердце, гнев – не против других, а против самого себя. На себя негодую и на те мечты, глупые, детские, золотые мечты, ради которых я покинул отцовский дом. Ради них я забыл о Бузе. Ради них я пожертвовал частью своей жизни, проиграл свое счастье, проиграл, проиграл навеки!
Из письма отца сыну: "Дорогому сыну нашему имярек... Посылаю тебе 00 рублей и прошу тебя, сын мой, окажи нам милость и приезжай на пасху". Из письма сына отцу: "Моему достопочтенному отцу имярек... Твоё письмо и 00 рублей я получил. Через несколько дней, как только улажу свои дела, я приеду".
Не принуждайте меня рассказывать конец моего романа. Начало, самое печальное начало, лучше самого радостного конца. Пусть будет начало концом, эпилогом...
Бузя внимательно слушает. Солнце посылает свои последние лучи, целует на прощание землю.
– А что такое Ледовитый океан? – спрашивает Бузя.
– Не знаешь, что такое Ледовитый океан? Ледовитый океан – это застывшее море. Вода там густая, как студень, и соленая, как селедочный рассол. Корабли по тому морю не ходят, а люди, которые туда попадают, обратно уже никогда не возвращаются.
Бузя смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
– Зачем тебе идти туда?
– Разве я пойду, глупенькая? Я ведь лечу. Лечу по поднебесью, как орел. В несколько минут я ведь снова на суше. А там начинаются двенадцать высоких гор, которые пышут огнем; на двенадцатую гору, у самой вершины, я спущусь, пройду пешком семь миль и доберусь до дремучего леса. Иду все лесом да лесом, пока не приду к маленькому ручейку. Ручеек переплыву и отсчитаю семь раз по семь. Тогда предстанет передо мной древний старичок с длинной бородой и спросит меня: «Скажи, чего ты желаешь?» И я скажу ему: «Отведи меня к царевне».
– К какой царевне? – спрашивает меня Бузя, и мне кажется, что она испугалась.
– Царевна – это прекрасная принцесса, которую украли из-под венца, околдовали и посадили в хрустальный замок, вот уже семь лет…
– А тебе-то что до нее?
– Как это, что до нее? Ведь я должен ее освободить.
– Ты должен ее освободить?
– А кто же?
– Не надо лететь так далеко. Послушай меня, не надо…
Я смотрю ей в глаза и вижу, как в них отражается золотое солнце, которое прощается с днем, с первым ясным, теплым, предпасхальным днем. Мало-помалу день умирает. Точно свеча, гаснет солнце. Шум, стоявший весь день, молкнет. На улице уж не видать ни живой души. В окнах домов показываются огоньки праздничных свечей. Странная торжественная тишина окружает нас, меня и Бузю, и мы чувствуем себя крепко слившимися с этой праздничной тишиной.
Я нашел свой городок точно таким же, каким я его оставил когда-то, много лет тому назад. Все здесь по-старому, не изменилось ничего. Те же дома, те же люди. Та же предпасхальная ширь и тот же предпасхальный шум.
Одного только не стало: «Песни песней». Нет, все кругом уже не пахнет «Песнью песней», как когда-то, много лет тому назад. Наш двор уже не виноградник царя Соломона, что в «Песни песней». Бревна и доски, которые лежат возле нашего дома, уже больше не кедры и буки. Кошка, которая лежит у дверей и греется на солнце, уже больше не полевая лань, про которую упоминается в «Песни песней». Гора, что за синагогой, уже не гора Ливанская. Женщины и девушки, которые стоят на дворе, моют, гладят и чистят к пасхе, уже больше не дщери иерусалимские, о которых говорится в «Песни песней»… Куда девался мой юный, свежий, ясный и светлый, благоухающий мир, мой мир из «Песни песней»?…
Тихо спускается ночь. Медленно взбираются по стенам тени, дрожат, ползут по земле и расплываются. Мы едва видим друг друга, но я чувствую – ее ручка дрожит, слышу – сердечко стукает, вижу – глазки блестят в темноте. Вдруг она вырывает свою руку из моей. «Что такое, Бузя?» – «Нельзя». – «Чего нельзя?» – «Нельзя нам держаться за руки». – «Почему? Кто тебе сказал?» – «Сама знаю». – «Разве мы чужие? Разве мы не брат и сестра?» – «Ах, если бы мы были брат и сестра!» – тихо говорит Бузя, и в ее словах мне слышится отзвук «Песни песней»: «О, если бы ты был брат мой!»
Вечно вот так: когда я говорю о Бузе, мне вспоминается «Песнь песней».
Конец – пусть самый наилучший – это печальный аккорд. Начало, самое печальное начало, лучше самого радостного конца.