После того как жена ушла от меня к любовнику, я считал измену самым грязным поступком, а мужчин, которые спят с чужими женщинами презренными подонками… А потом встретил её и закрутилось. Это была дьявольская страсть, помешательство, дикость какая-то… а оказалось, жизнь жестоко посмеялась надо мной и женщина, в которую я до безумия влюбился – чужая. И не просто чужая, а жена моего школьного друга.
Да, счастье, оказалось подобно шлюхе, меняло свой облик в зависимости от желаний клиента. И сейчас все самые яркие, самые красивые и обыденные картинки, которые когда-либо в моих мыслях ассоциировались с этим словом, померкли, исчезли, растворились блеклым, почти бесцветным фоном, оттеняющим одну-единственную. На ней она. Моя Зоряна. Живая. Просто живая. И нет больше никаких дополняющих фраз. Возможно, потом. Когда-нибудь после… если я сумею найти ее, мое счастье-шлюха снова изменится, и станет играть другими красками, будет требовать новых мазков кисти для полного удовлетворения. Но сейчас, в эту минуту, в эти бесконечные дни, наполненные дьявольской опустошенностью, оно было именно таким. Просто Зоряна. Дышит. Думает. Разговаривает. Двигается. И я упорно пытался заменить в своей голове этой картинкой другую, ту, на которой она молчит. На которой неподвижна. Которая въелась в мозг подобно раковой опухоли и не хотела покидать его добровольно...
Решил, что у меня паранойя. Не зря говорят, что паранойя — это отменно работающая интуиция. Я ее не послушался. Хотя вряд ли я справился бы с той толпой, что поджидала меня дома в квартире моей пожилой соседки, которую они задушили подушкой и свернули голову ее собаке. Просто потому что они им мешали. Так раздавили, как букашек, и забыли. Меня всегда эта вседозволенность с ума сводила… но я это узнаю потом. В следующей жизни. Не в этой. Потом я буду анализировать каждый свой шаг… Потом… Когда вернусь с того света. Меня вырубили, едва я переступил порог квартиры, дали чем-то тяжелым по затылку, и я мешком свалился на пол...
Информация — это всегда сила...
Кто не любит, тот не живет...
Не хотел я очевидных вещей замечать. Опыт хоть и объяснял доходчиво, но брал дорого, и я все равно оставался идиотом, готовым верить в чью-то искренность. Копать дыры до истины, а потом понимать, что это я могилу себе рыл. Так вот, я в ее глазах страх увидел. Панический, дикий. Я ведь знал его… этот загнанный, безнадежный взгляд необратимости. Я его встречал не раз в зрачках жертв, которые сидели напротив меня и руки заламывали. А потом после них вламывались другие, с жирными конвертами, и я гнал их на хер. Потому что, б***ь, нельзя все купить и продать. Потому что не могу и не хочу так жить. Пусть я конченый фанатик никому не нужной правды, но это мое кредо по жизни. И сейчас я был в страшном диссонансе с собой...
Развод — это не только смерть себя прежнего, как личности, это и убийство всего прежнего и беззаботного в детях. Их сказка в этот момент заканчивается. Родители теряют ореол идеальности и правильности, они перестают быть примером чего-то прекрасного. Они причиняют ребенку душевную боль и не могут ее залечить...
— Ты бы шла домой. Нечего сидеть тут и беду ждать. Кто сам неприятности ищет, обязательно находит.
И мне вдруг смешно стало. Неприятности?
— Ты что здесь на лавке для алкашей потеряла? Молодая, красивая. Вызывай такси и уезжай.
— Жизнь потеряла. Вы не видели, нигде не валялась? Грязная такая, черная, с пуантами?
Женщина усмехнулась уголком рта с тонкими обветренными губами.
— А зачем тебе такая? Я вот белую ищу, чистую, с запахом свежевыпеченного хлеба, не видела?
Я тоже усмехнулась…
— Может, они с моей ушли?
Женщина отрицательно покачала головой...
— Нет. Твоей и моей точно не по пути. От моей уже ничего не осталось, по ней погост слезами обливается, а твою еще отмыть можно. За счастье держаться надо, а не отпускать от себя. Ты свою жизнь не теряла. Ты ее каждый раз сама выбрасываешь...
На глаза попалась вывеска магазина, я припарковала машину, и сама не поняла, как купила несколько бутылок водки. Никогда раньше не пила, а тут… наверное, я сломалась. Без возможности восстановления. Боль оглушила настолько, что мне нужно было ее хотя бы немного унять… ооо… как же я ошибалась. Не верьте, если вам скажут, что станет легче. Не станет. Будет только хуже. Боль вырвется наружу и начнет разрушать не только вас изнутри, но и всю вашу жизнь. Вы с нее сбросите цепи и дадите ей право превращать вас из человека в больное жалкое животное, которое каждый захочет пнуть или пристрелить из жалости, но не более того. Но я не думала об этом, мне хотелось заветного "легче", но не стало, меня захлестнуло еще больше отчаянием и истерикой...
Разве у любви есть прошедшее время? Нету. Я точно знаю, что нету. Моя жила назло всему, как бы я ее ни душила, как бы ни топтала и ни резала на куски, она, тварь, восставала из пепла и ждала до жалкого победного конца, и сколько раз этот конец ни наступал, она продолжала ждать и верить...
Любовь желает любимому счастья, а все вот это не любовь, а потребительство. Я — его вещь, и он готов меня ломать, когда я не работаю так, как ему обещали...
Я на спинку стула откинулся. Есть перехотелось, несмотря на то, что запах картошки щекотал ноздри.
— А он по бабам шлялся разным, ночевать не приходил.
Вместо нее сказал Сашка и тут же получил подзатыльник от жены. Замолчал, сопя через нос. Принялся ковыряться в тарелке.
Наверное, я мог бы съязвить, посмеяться. Испытать чувство триумфа, но ничего этого не было. Я смотрел на Иру и понимал, что по ней тоже поездом проехались. И впервые понимание что ли какое-то появилось. Все мы делаем ошибки. Иногда фатальные. Ломающие жизнь и нам, и окружающим.
— И поэтому ты водяру, не запивая?
Подняла на меня светло-голубые глаза.
— Не поэтому. Просто хочется иногда. Он давно съехал. Полгода назад, если не больше. Отец его с дочкой депутата какого-то познакомил. Свадьба скоро.
И ради этого ты похерила нашу семью, Ира? Хотелось сказать вслух, но я не сказал. Она взгляд опустила и сама вилкой в картошке ковыряет — ногти ненакрашенные, неаккуратные...
...Наверное, я никогда не смогу им этого простить. Вот этого принесения дочери в жертву ради обеспеченной жизни и возможности ездить на курорты и по санаториям за деньги моего мужа и пластику маме, и новую машину папе, и Лере стоматолог-косметолог. А на мне синяки светофором разноцветным переливаются несколько раз в году.
"Терпи, дочка. Мужики — они народ такой, ударит, да пожалеет. Какой развод? Ты о чем? А жить мы все на что будем? Ты, если о себе не думаешь, о нас подумай. Эгоистка. Я тебя в муках рожала и ночей не спала. А ты неблагодарная. Плохо ей живется в роскоши. Ну поколотил. Заслужила, видать. Просто так колотить не станет"...
— Я вдовец, и у меня нет детей. Десять лет назад мою жену расстреляли в упор в этом доме. Она была беременная. Твои тупые коллеги никого не нашли. А я не имел еще столько власти, чтобы найти этого урода самому. Так вот, я считаю, что любить можно только одну женщину, дорогой. Кто любит больше — это моральная проституция. Сердце не шлюха, чтоб перед каждым свое естество открывать...
— Верно говоришь, Рустам. Ты свою женщину встретил рано… и я сочувствую, что ты ее потерял. А мы не Боги, мы люди. Мы склонны ошибаться… Я долго делал счастливой нелюбимую женщину. Она ушла от меня к другому, и я встретил свою. Так бывает. Жизнь, она штука непредсказуемая.
— Хм. Согласен...
...Есть такая порода баб, которые считают себя настолько неотразимыми, что каждый член должен на них стоять. Ведь она в это финансово вложилась — сиськи, волосы, ногти, губы. Интересно, хоть что-то настоящее есть? Вспомнился забавный случай, как Генка с девушкой познакомился в клубе. А домой когда привез, у девушки между ног оказался член. Страшно, мать вашу. Мало ли что еще они там нарастили или отрезали. Сейчас все это противоестественное дерьмо в моде...
...Мы слишком хотим ощущать себя нужными и любимыми, и готовы ради этого закрыть глаза на что угодно, придумать тысячу оправданий, прикрываясь лживой любовью того, кто о ней так сладко поет...
...Люди иногда кричат о том, сколько горя им отмеряно, а я считал свое счастье днями, часами и минутами. Оказывается, ни хрена я не знал, что это такое. Вдруг понял, что за всю свою жизнь у меня ни разу не было ощущения, что мне хорошо… Не физически, не как-то так, как надо, а неправильно хорошо. С каким-то ощущением пьяной эйфории. Нет, я не пил. Она заменяла мне все. Мне не нужен был никакой допинг или стабилизатор настроения. Я кайфовал, просто потому что ОНА ЕСТЬ. Впервые влюбиться, когда вам стукнуло четыре десятка — это как прыгнуть с высоты без парашюта или пойти на задание без бронежилета...
А говорят, судьба — это слюнявые сопли лошков-мечтателей. Не бывает ее. Все это выдумки. Ни хрена. Бывает. Еще как бывает. Иначе чем судьба, назвать эту встречу я не мог. Потому что неделями искал и не находил… а тут вошел в залу с рацией и сразу увидел. На афишу внимания не обратил, а когда взглядом в тонкую фигурку, извивающуюся на сцене впился, током все тело прострелило. И я смотрю на нее, и под ребрами становится горячо. Печет до ожогов. Так вот кто она. А я все думал, гадал, откуда походка эта с осанкой, откуда руки как крылья и шея изящная. Облокотился о дверь, сжимая рацию, и смотрел на нее диким взглядом повернутого психа...
Неразделенная любовь — это самая адская пытка, которая существует в этом мире. Я понимала, что не была нужна ему и никогда не буду, и это раздирало на части. Зачем вообще существует любовь? Кто ее придумал? Какой чокнутый психопат впервые назвал эту лють любовью? Что она дает людям? Только немыслимые страдания и ложь. Тонны лжи. И мне никогда не узнать, что значит быть любимой ИМ. Как и моему мужу никогда не познать моей любви, как бы он этого ни желал. Я с ненавистью смотрела на свое обручальное кольцо и вспоминало другое, такое простое на безымянном пальце Олега. Клеймо другой женщины, с которой он знает, что такое счастье, и которую любит, а мне лишь жалкие крошки воспоминаний, дорогих лишь для меня одной...
Нет справедливости, брат. Нет и не было никогда. Все мы справедливые, пока это нас самих не касается...
...Бывших мусоров не бывает, они все со своими повязаны намертво...
...В детстве он был другим. Изменился за эти годы. То ли бабки людей другими делают, то ли в детстве дерьма меньше во все стороны лезет. Впрочем, Деня был мне близким со всем дерьмом, что его наполняло. Друзей либо такими как есть принимать надо, либо не друг ты им вовсе. Лечить никого не надо. Каждый сам себе доктор...
...И тут я поперхнулся дымом. Ее увидел. Реально ее. Мне кажется, меня словно кипятком ошпарило, и сердце заколотилось бешеными рывками, аж в ушах пульс набатом. Идет на противоположной улице, аля "Красотка", витрины рассматривает. Я про Деню забыл. Сотовый в карман сунул и за ней следом увязался. Иду сзади, и сердце как бешеное колотится, а она, не спеша, высокими каблуками по асфальту выстукивает, на ней светлое пальто до колен, и стройные ноги в тонкие чулки затянуты. Походка такая, что вслед каждый оборачивается. Реально каждый. Есть такой сорт женщин: они словно из иного измерения, идеальные во всем. На них смотришь и млеешь, потому что понимаешь, что такую не каждый день встретишь, а то и не в каждой жизни...
Если раньше я был мудаком, потому что мент, то теперь я мудак, потому что с Олигархом оказался близок. Люди всегда найдут причину повесить на вас ярлык, вы никогда не будете хороши на все сто процентов. И даже на пятьдесят. Найдут, до чего докопаться, и обгадят с ног до головы. Потому что в этом их кайф, потому что тогда можно за ваш счет самоутвердиться. Меня сторонился даже наш Толстяк, который на обед со мной ходил. Можно подумать, я теперь пушку вытяну и мозги ему снесу, пока он свои бутеры трехэтажные жрет...
Говорят, чтоб любить человека, его узнать надо, как физически, так и душу, характер. А я вам говорю: чушь это собачья. Любовь — она как запах. От него или мгновенно ведет, или уже никогда. Можно привыкнуть к запаху, и даже он может начать нравится со временем, но разве это сравнится с тем ароматом, от которого глаза закатились и сердце забилось в три раза чаще? С любовью все точно так же. Либо повело так, что на ногах устоять не можешь после первой же встречи, либо ждешь, когда привыкнешь и понравится, потому что тот, от которого ведет, найти практически невозможно, а иногда и дорого… так дорого, что расплачиваться придется далеко не деньгами. И вот я готов был чем угодно. Потому что вот он, настоящий кайф. Все остальное — жалкая пародия...
Я слегка пошатнулся и схватился за его плечо.
— Надрались мы с тобой, Олежа. Домой тебя отвезет мой человек. Ну… давай. А, нет, подожди. Друзья…
— Навек. Пока не сдохнем.
— Кто предаст…
— Тому ножом в глаз.
— Ты смотри, помнит. Он помнит. Ууууу, Громище, как же я рад видеть тебя.
Мы рассмеялись и снова обнялись.
— Ты это… кончай бухать, Гром. Знаю, жизнь дерьмом бывает, но она, сука, одна и прожить ее в пьяном бреду обидно. Давай. Я тебя наберу...