На Олю в подъезде нападает компания молодых «отморозков», они пытаются её изнасиловать и отобрать сумочку. В последний момент ей удается избежать ужасной участи, а через время семнадцатилетняя дочь Оли знакомит мать со своим парнем, и та узнает в нем одного из тех самых несостоявшихся насильников. С этого момента вся жизнь Ольги и её семьи вывернется наизнанку.
Счастливым людям не нужно самоутверждаться за счет других...
Потом вдруг схватил меня за лицо и заставил посмотреть ему в глаза.
– Никогда мне больше не лги... Никогда! Жить хочу, Оля, с тобой жить хочу.
Быстро закивала и жадно прижалась губами к его губам.
Лети, лети, да над уровнем неба.
Где бы ты не был – назад не смотри.
Лети, лети, не жалея нисколько.
Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.
Лети-лети, лети-лети
Светлана Лобода. Лети
Мы вместе не заметили одного, что он больше не держится за коляску, и она покатилась и упала вниз с обрыва. А он... он стоит. САМ!
Нарисованный круг, линия белая.
Без тебя не могу, как не хотела я.
Остановится звук, руби безжалостно.
И закончим игру – давай, пожалуйста.
Не выходя из круга и не отпуская руки.
Мы затянули туго друг друга вопреки.
И время на исходе, с тобой, как по ножу.
Не упади, прошу, я тебя держу!
Светлана Лобода. Лети
Мне останется сердце на память.
А я уже привыкаю, как жить без тебя.
Нет, я правда тебя отпускаю.
Отчаянно понимаю, так дальше нельзя.
Но я на краю, нервы сдают.
Я так боюсь, что разобьюсь.
Со мною зима, ты птицей на юг.
А я остаюсь.
Лети, лети, да над уровнем неба.
Где бы ты не был – назад не смотри.
Лети, лети, не жалея нисколько.
Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.
Лети-лети, лети-лети... о-о-о-о...
Лети-лети, лети-лети...
Светлана Лобода. Лети
Ночь, белое полусухое.
Меня так бешено кроет тобою опять.
Прочь, нам вместе не будет покоя.
Я знаю, дальше не стоит это всё продолжать.
Но я на краю, нервы сдают.
Я так боюсь, что разобьюсь.
Со мною зима, ты птицей на юг. А я остаюсь.
Лети, лети, да над уровнем неба.
Где бы ты не был – назад не смотри.
Лети, лети, не жалея нисколько.
Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.
Светлана Лобода. Лети
Мы лежали в постели – я голая, а он в одних спортивных штанах, я на животе, а он что-то складывает из бумаги и говорит-говорит, а я молчу, не перебиваю. Потому что еще не был со мной вот так, когда еще ближе уже невозможно. Такой весь мой. Не обманчиво, по-настоящему. Ведь самый интимный и эротичный момент он не во время секса, а после, когда действительно млеешь от каждого прикосновения и слова, когда нежность шкалит, и хочется впитать человека в себя каждой порой. Момент откровения, где все так прозрачно. И уже незачем задавать вопрос – кто кому и насколько нужен...
– Она говорила мне, что приходила туда еще в детстве и мечтала, что рано или поздно у нее вырастут крылья, как у птицы, и она взмоет в небо. Мы даже пытались их сделать вместе с ней из картона, парусины и фанеры, – он усмехнулся, – один раз у нас даже получилось, и мы запустили моего, а точнее, ее Урфина Джюса с обрыва. Какое-то время он летел в воздухе, а потом одно из крыльев сломалось, и он спикировал вниз. Его раздавили машины на трассе. Я плакал, а мама говорила, что всегда можно смастерить еще одни крылья... а я плакал, потому что раздавило нашего Урфина. Когда я вырос, я научился летать сам и понял маму – важен полет, и плевать, если тебя раздавит, ведь ты летал...
...Наверное, когда любишь, перестает иметь значение – где любить и как любить и даже кого любить, потому что мы ничего не выбираем. Нет никакой закономерности и правил, просто вдруг твое сердце пробивает насквозь рваной раной какой-то совершенно пьяный амур, с выколотым глазом и сломанными руками. И оно начинает болеть самыми разными оттенками и тональностями в унисон сердцу того, кого любишь. А любви плевать на все, кроме себя самой, она эгоистична настолько, насколько слепа, глуха и нема. А еще мне хотелось любить назло всем, назло возрасту, сплетням, назло погоде и его состоянию, назло нашим с ним различиям. Я вдруг поняла, что значит жить. Что значит улыбаться по-настоящему, всем сердцем своему отражению в старом зеркале, чистя зубы его щеткой и не замечая ни одной морщинки под глазами...
...И он такой сильный на этой больничной койке, с которой не может даже встать в положение сидя. Он лежит и пытается держать себя в руках. Совершенно один в этом во всем, без родственников, без друзей. Ни одного из его уродов, которые были тогда в подъезде, я в больнице так и не увидела. Друзья часто испаряются, когда с тебя больше нечего взять, а приходится только давать. Бесконечно давать свое плечо, поддержку и терпеть боль близкого человека. Когда у Ленки умер отец, и она выла у меня дома на моем диване, она говорила, что самое страшное – исчезли все. На похороны пришли единицы, и ей позвонили всего две знакомые. Человек, у которого что-то случилось, превращается для остальных в какого-то прокаженного или больного неизлечимой заразой. Людям, наверное, страшно заразиться чьим-то горем. Так же и с болезнью или увечьем. Никто не любит смотреть на больного и быть при этом здоровым. Испытывается дискомфорт...
По дороге заехала в магазин мужской одежды. Последний раз я в них заходила, когда была замужем и то на 23 февраля, кажется. С размерами возникла проблема, так как я их катастрофически не знаю. Купила 44 размер носков, футболки и трусы по размеру манекена в витрине. Вроде бы на глаз похож фигурой на Вадима. Когда проезжала на машине мимо детского универмага, остановилась... постояла, глядя на игрушки в витрине. Почему-то подумалось, что далеко не у всех бывают вот такие игрушки... вспомнилась комната парня в той лачуге, и стало не по себе опять. Нет, это не чувство вины. Это какое-то гложущее ощущение безысходности, когда приходит понимание, что все твои проблемы какие-то мелкие и ничтожные по сравнению с чужими, какие-то они смешные и даже вызывают раздражение...
...Но к нам всегда приходит именно то, чего мы больше всего боимся, словно испытывая на прочность и пределы именно твоих личных возможностей...
...Она мне больше не звонила. Вот так просто. Ни одного звонка или смски. Я, конечно, набирала ее и писала каждый день. Да, у меня не было гордости. Я растеряла ее где-то сразу после родов, когда взяла свою малышку на руки. Не должно ее быть у родителей, детей надо прощать. Потому, чтоб они не натворили, это и наша вина. Мы их такими вырастили, воспитали, даже просто родили, и нет никого, кроме нас, кто готов их любить такими, какие они есть, и никогда не будет...
Если на проблему не смотреть, вроде как и нет этой проблемы...
Я отпрянула от окна, а она на кухню вошла, тарелками гремит, напряженная до предела, сжатая в комок нервов.
– Тась, ты чего?
– Ничего, мам. Все хорошо.
А я вижу, что вот-вот расплачется. Резко ее к себе повернула за плечи.
– Послушай меня внимательно. Я не лезу в твои дела и редко тебе что-то советую. Потому что собственные ошибки самые вкусные, а чужие совершенно не интересны. Но я так тебе скажу – если человек изначально так себя ведет и пренебрегает тобой, если в его приоритетах не ты, то он никогда не изменится. Понимаешь? Никогда! Люди не меняются. Они просто взрослеют и умеют прятать свои недостатки...
Ветер треплет мне рваные волосы.
Губы теплые... не остыли...
Ты прости, что они бумажные,
Твои новые белые крылья...
Потому что собственные ошибки самые вкусные, а чужие совершенно не интересны.
Иногда говорить «спасибо» можно взглядом. Так говорить, чтоб душу свернуло и дышать стало нечем от этой беззвучной благодарности.
Друзья часто испаряются, когда с тебя больше нечего взять, а приходится только давать.
«… собственные ошибки самые вкусные…»
В любимых умиляет и сводит с ума буквально все. Даже недостатки, особенно недостатки. Мы их любим еще больше, чем достоинства, потому что так они делают человека более близким, потому что нам позволено эти недостатки видеть.
Стыдно за нас взрослых, что не можем мир этот изменить настолько, чтоб в нем детей сирот не было. Ведь это с нами со всеми что-то не так. Мы позволяем, чтоб все это происходило в нашей стране. Содержим их, как бездомных зверей, чтоб еле-еле на еду хватало и на одежду. Комнаты, как тюремные бараки, и отношение соответствующее. Только дети не преступники, и они не виноваты в том, что взрослые их предали или ушли в мир иной.
Представить не могла, что он такой... у меня о нем свое мнение сложилось, и менять его сейчас было невероятно сложно. Иногда, оказывается, очень удобно повесить на кого-то ярлык и испытывать презрение и неприязнь – ведь есть причина, верно? Вот и у меня была причина...