Неуклюжая, совершенно необразованная, всеми ненавидимая Элия Изэр, бастард знатного рода, должна была умереть в возрасте семнадцати лет поскользнувшись на склоне горы. Это был бы ничем не примечательный исход, о котором совсем скоро все бы забыли. Вот, только было в этой истории одно весьма существенное «но». Элия была последней в ком сохранилась частичка древней расы Солем, которые когда-то могли исцелять своим светом этот мир. Её смерть означала бы смерть и бога создателя этой расы… Разве...
Почему-то задумавшись о том, кто такие «лохи» я вновь не нашла никаких конкретных образов в своей памяти, но решила, что Фирс милый лошок, а Алисандра противная лохудра
Такому мужчине нужна опытная женщина, которая знает зачем она в принципе нужна, – выделив голосом последнее слово, Алисандра томно прикрыла глаза, а мой бедный Фирс едва не поперхнулся воздухом. Если так дальше пойдёт, то профессора я живым не довезу.
– Я вообще к такому не привыкшая, – вздохнула она. – Обычно господа нанимают для меня лучшие экипажи, а тут целая дочь графа, а на такой развалюхе путешествует.
На это замечание я лишь лениво приоткрыла правый глаз, раздумывая над тем, что если эта мочалка будет трындеть весь путь, то даже мои принципы сильно не мутузить красивых баб, взявшиеся вообще не пойми на каких основаниях, быстренько разобьются о скалы недружественной реальности.
И вот как именно мы будем разбираться, если мне и предъявить-то нечего?! Что мне сказать, что я дочь графа? А, он мне поздравляю – возьми с полки пирожок! Так, что ли?
– Валить надо, – пошептала я, наконец-то поддаваясь страху и панике, что всё это время едва-едва могла подавлять. – Они там шизики все! Хрен с ним с голодом, перекантунемся! Но с этими маньяками оставаться нельзя! У него там, – начала я махать руками, – глазища, как у черта…
Тьери нашли в канаве возле замка с чисто выбритой головой, избитым до опухших глаз и носа, в одних подштанниках, на которых было написано: «В следующий раз обрею ниже». Я вроде бы и трезвая была в ту ночь, но помню её урывками
Вырез её кричаще-розового платья был столь глубоким, что не смотреть на выпирающую грудь было практически невозможно, чем все и занимались, судя по всему в ожидании нас.
– Да, угомонитесь вы уже, не до того профессор, – шипела я, таща его, точно на буксире. – Ща эта жаба придёт в себя и нам уже будет не срулить! Валим, валим, говорю, – почти рычала я, провожаемая нечитаемыми взглядами нашего сопровождения.
все люди вокруг тебя почти с рождения сплошь благовоспитанные пусть и гадюки, но как же ты такая получилась?
– Да, вы че…охренели, что ли?! – вдруг рявкнула я, стукнув открытой ладонью по столу, не хуже папаши. Пульс с силой загрохотал в ушах. – Вы че, да я вас на лоскуты порву, фраеры! – вызверилась я. – Какая на хер репар…папер…запер…пация?! – орала я во всю глотку, а моё платье казалось вот-вот треснет в груди, и гадкий смешок Себастьяна был последней каплей, потому как я тут же схватила соседа за волосы и шваркнула его об стол, расплескивая вокруг его кровь, что хлынула из носа братца. – Ты ваще заглохни, лох позорный!
С Тэо я старалась не связываться вообще. Всё, что я могла ей предложить – это мордобой.
– Ладно, пошкандыбала я, – махнула рукой Берте, направляясь прямиком на завтрак. -Думаю, если что-то будет реально стрёмное, батя объявит в столовой мачехе, а заодно и нам.
Плакала я часто и этому занятию обычно придавалась вдохновенно.
«Ну, давай, батя, шах и мат тебе», мрачная мысль полная собственного превосходства, прошлась по краю сознания. «Накажи меня, и покажи братве, что твоё может тронуть каждый».
Какая-то часть меня не понимала, что такое война и чем это может грозить, а вот какая-то неведомая мне половина напряглась и обдумывала, чтобы «скомуниздить» про запас, пока другие не «чухнули», что пора бы напрячь «булки»…
Я невольно вновь нахмурилась, пытаясь разобраться, что это значит? Какие ещё напряженные булки? Мати печет пирожки на случай войны или что?
А, ещё он был огненно-рыжим и лицо его было усыпано россыпью веснушек, точно мухи обоср…
«Чем больше шкаф, тем громче падает», подумалось мне, и я невольно напряглась.
– Что ж ты так отожралась? – вдруг спросила у самой себя
Вы что мебель чехлили и мне на сдачу нашили?! – сплюнула я, рассматривая древние платья самых невразумительных расцветок.
Я тебя развяжу, а ты опять тряпкой махать начнёшь! Сама развязывайся, а я пока пойду на ужин, раз всем так невтерпёж меня на нем узреть, – пробормотала я, с трудом сползая с распростёртого подо мной тела, я пару раз запнулась и несколько раз навалилась на старушку. Искренне переживая не придушили ли её мои кульбиты на её спине, я на всякий случай ещё разок толкнула её и услышав сдавленные ругательства успокоилась. Живая.
И впрямь, на хрена я полезла на лошадь, когда ни разу не сидела в седле? А, эти мелкие выродки возьми и стегани скотину подо мной… Че за…?!
Эта через котёл уже не пройдёт. Слишком надорвана. Да и нужен нам лишь стержень, память не подтянется. Сплетём с душой последней, – кивнул он на висящую к верху ногами девицу, – отмотаем немного время назад, дадим ей время слиться с более сильным стержнем, и мы получим то, что нужно!
Единственным предметом одежды на мужчине была золотая юбка из тонких кожаных полос чуть выше колена.
— Брось ты эту тачку, кому она тут нужна?
— Да, а вдруг…
— Что «вдруг»? Кто из этих богатеньких сынков решит спереть садовую тачку?
«Я!» хотелось поднять руку и прокричать на радостях, но вместо этого я юркнула в ближайшие кусты и притаилась
— У каждого из вас есть шанс отказаться! Кроме тебя, — ткнула я пальцем в Фирса, чтоб даже не думал, что вероятность есть. — Мы с тобой повязаны и даже если свинтишь, я тебя сдам если что, — обворожительно улыбнулась я.