Почти двадцать лет Боб Сагиновски стоял за стойкой бара – каждый день с четырех дня до двух ночи – «странноватый, одинокий Боб-бармен», человек с темным прошлым, погруженный в воспоминания, почти потерявший надежду обрести простое человеческое счастье. Перемены всегда наступают неожиданно. Размеренная жизнь Боба стремительно разворачивается в бурную кинодраму, участниками которой становятся грабители, покусившиеся на воровской «общак», чеченские бандиты, любопытный коп-пуэрториканец и...
... но разве есть кто-нибудь на этой планете, в ком не было бы чего-нибудь странного?
Счастью Марв не доверял, понимая, что оно не продлится долго. Зато счастье несбывшееся было его верной подружкой, которой он с готовностью открывал свои объятия.
— Кассиус Клей, — пояснил Боб. — Он был боксером? — Да. Сменил имя на Мохаммед Али. — Ну, об этом я слышала, — сказала Надя, и Боб вдруг перестал ощущать себя таким уж старым. И тут она добавила: — Это не он держит гриль-бар? — Нет, это другой человек.
Жестoкость старшe Библии. Звeриное началo в людях рoдилось вмeсте с чeловечеством. Плохоe в человeке — дeло обычноe. Вот хорошeе — пoди сыщи...
... они охотно ходили на медосмотры, хотя никогда не интересовались результатами анализов.
Немного сбавил тон. Лучше иметь спокойного партнера, чем партнера, уверенного, что ты на него злишься.
Кожа у него стала цвета ноябрьского дня, он то и дело облизывал губы и странно моргал. Если до сих пор у него не случалось сотрясения мозга, то теперь он мог смело внести его в список перенесенных травм.
Два чеченца, похожие на мусорные баки с ногами, сидели по обе стороны от тощего, покрытого испариной парня. Тот был одет как строительный рабочий: синяя рубашка в клетку и плотные штаны из коричневой джинсовой ткани. Рот у него был заткнут хлопковым шарфом, а из подъема правой стопы торчало шестидюймовое сверло от дрели, снятый с ноги ботинок валялся тут же с засунутым в него носком. Голова у парня безвольно болталась. Один из чеченцев вздернул его за волосы и сунул ему под нос небольшой янтарный пузырек. Парень вдохнул, голова у него качнулась назад, глаза распахнулись, и он снова был в полном сознании, тогда второй чеченец взялся за торцевой ключ и немного повернул сверло от дрели.
Марв замешкался в прихожей, снимая пальто, перчатки, шапку и шарф — зима, мать ее, вынуждает таскать на себе столько одежды, сколько гаваец за всю жизнь не увидит.
Он добирался по Красной ветке под городом и вернулся в Ист-Бакингем. Дождался того момента, когда пойдет от метро домой, прежде чем съел шоколадный батончик. Ничего вкуснее в своей жизни он не пробовал ни до, ни после. То был не просто слегка подтаявший шоколад, но еще и насыщенная, маслянистая горечь жалости к себе, которая возбуждала все без исключения вкусовые рецепторы на языке и ласкала душу. Он был охвачен праведным гневом и одновременно ощущал себя трагической жертвой, и это чувство — Марв редко, но признавался себе в этом — было упоительнее любого оргазма.
Когда он пришел на кухню, Дотти, в домашнем платье и тапочках с мохнатыми лосями, сказала, не отводя взгляда от сковороды:
— У тебя усталый вид.
— Ты даже не взглянула.
— Я смотрела вчера. — Она вымученно улыбнулась ему. — Вот, смотрю.
Марв прихватил из холодильника пиво, силясь выбросить из головы того парня с ногой и долбаного чеченца, который завинчивал ключом сверло.
— И как? — спросил он Дотти.
— У тебя усталый вид, — сказала она живо.
Он не молился, а просто сидел, объятый глухой тишиной, которую редко найдешь за стенами церкви в полную забот рабочую неделю.
Дайте тупому время. Дайте умному цель.
Боб мог вспомнить целые годы, когда с ним ничего не происходило, ничего не менялось. Годы, когда он поднимал взгляд на календарь, думая, что там март, и видел, что уже ноябрь.
Боб, который никогда в жизни не опаздывал, подозревал, что у тех, кто опаздывает постоянно, внутри какая-то червоточина.
Но Боб знал, что кузена мучат те же мысли, какие мучат самого Боба: через какое дерьмо приходится переступать, если хочешь чего-то добиться. И все это паскудство хохочет тебе в лицо, когда от больших надежд остается один пшик: тот, кто добился успеха, может скрыть свое прошлое, но тот, кто ни черта не добился, барахтается в своем вонючем прошлом до конца жизни.
— Что у него с часами?
— В смысле?
— Я заметил, что они стоят.
Фиц казался смущенным:
— Они никогда и не шли. Наш старик подарил их брату на десятилетие. Часы остановились, кажется, на следующий день. Старик не мог их вернуть, потому что не покупал, а украл. Он сказал Браю: «Не ссы! Они показывают верное время дважды в сутки». Брай без них никуда не ходит.
Звали их Эд и Брайан Фицджеральды. Старшего, толстяка Эда, все звали просто Фиц. Тощего как удочка Брайана все звали Брай. Но это если по отдельности, потому что, когда имели в виду обоих братьев, их называли Десяткой — уж очень они походили на цифру 10, если стояли бок о бок.
... oдин из сaнитаров пытaлся вынуть из руки Рaрди высoкую бaнку «Наррагaнсетта». — У вaс сoтрясение мoзгa, — скaзал сaнитар. Рaрди oтнял у негo бaнку. — Этo нe от пивa.
Как личность Эдди был так же интересен, как и ящик с песком...