— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной.
— Да щас! Со мной!
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают! Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я… А я ощущаю мощное, безумное дежавю. Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел... Все было. И ничем хорошим это не кончилось. Для меня.
Мы с тобою полетим в эту темную пустыню,
Где без звезд за облака уплывает горизонт.
Рассмеявшись, поглядим, как остаток дня остынет,
как прозрачен диск луны, купол неба как высок.
Взявшись за руки, скользнем, над осколками созвездий.
Это так легко — летать, если крылья за спиной.
Если тот, кто может дать, все дает без промедлений,
потому что мы вдвоем, потому что он — со мной.
Отряхнем от наших плеч все проблемы и проклятья,
резко крыльями взмахнем — и на взлет, и только вверх.
Потому что лишь с тобой так могу легко летать я,
потому что ты — судьбой мне предсказанный навек.
Пусть гадалка ноготком проведет по грампластинке
и предскажет нам любовь, бесконечную, как жизнь.
Только за руку возьми, как на фотках, по старинке.
Только за руку мою ты, пожалуйста, держись...
— Неизвестно, как оно дальше будет, — говорит бабушка. — А жить надо сейчас...
— Ну и правильно. Любовь — она разная. И если смотреть на людей, то можно себя потерять. Я вот смотрела в свое время… Так одна и осталась. Был у меня мужчина, в Турции… Так звал к себе, так любил… А я… Как же поеду, а вдруг у него там еще жены, а вдруг Виталик не поймет… Да и мусульманин же. Отказала. Сколько времени прошло… А все помню...
Я совершила ошибку в свое время, решив, что все люди вокруг добрые. И что, если я никому не желаю зла, не стремлюсь никого использовать или обижать, то и ко мне будут относиться так же. Я до сих пор не могла найти в себе ненависть к бывшему другу детства. И до сих пор не желала ему зла. И боли не желала, несмотря на то, что он хотел уничтожить моих любимых, да и меня, по сути, тоже. И даже вполне преуспел в этом за столько лет.
Я не могла ответить ему на причиненную боль болью...
Иногда нам надо так немного:
свежесть ветра, легкость на плечах,
И вот эта долгая дорога,
что проходит в вечных мелочах.
Мелочи — простые, бытовые:
Поцелуй любимых губ, тепло
сказанных ребенком слов впервые,
и окна промытое стекло.
А еще нам надо обниматься,
просто так, встречаясь, уходя.
Дверь, куда готовы постучаться,
зная точно, что там ждут тебя.
16. 05. 2025 М. Зайцева
Ты давишь. Убиваешь. Когда-нибудь убьешь.
И сердце тормознется на остром перепаде,
и эту фазу сна, что длится в аппарате
искусственной поддержки, счастьем назовешь.
А мой остывший взгляд, забывший про улыбку,
Помехой для тебя, добившегося “нас”,
не станет… Как и правда, и горечь без прикрас
Не стали до сих пор сигнальною ошибкой.
Но знаешь, хорошо, что я еще жива,
И у меня душа, и сердце, и навстречу
Иду, не думая смерти… Ты заметишь
и прекратишь… и все… слова, слова, слова...
— Ага, разбежался, — хрипит Вес, — пошел ты! Я и тебя поимел! Ха-а-а…
Тренькает телефон, Большой смотрит на экран, усмехается.
А затем поворачивает экран сначала к Бешеному Лису, а затем и к Весу.
— Откуда… — меняется тот в лице, — как ты?..
— Знаешь, сучоныш, ты зарвался. Поверил, что всесилен, да? Но на любую хитрую жопу найдется хуй с винтом. Так что ты, по сути, нам вообще не нужен.
Вес бледнеет, а мне дико интересно посмотреть, чего там такое прислали Большому, что за информация...
Моя безумная история горчит на губах,
и оттого все сумасшествие в ней.
Я не умею забываться в бестолковых делах
и бесконечно только грежу о ней.
Когда в окно заглянет вечер или дождь постучит,
не понимаю, удержать себя как?
Ты пробиваешь, не заметив, самый каменный щит
и засыпаешь у меня на руках…
Я молчалив и равнодушен ко всем бедам вокруг,
я не боюсь ни смерти, ни божества,
но стоит лишь тебе коснуться окровавленных рук,
меня терзает первозданная мгла.
Все страхи мира мне чужие, все потери — пустяк,
но стоит мне тебя увидеть, и вдруг
к тебе тянусь я, забывая про свой собственный мрак,
тебя хочу забрать в тепло своих рук.
И если все таки придется мне, ворвавшимся в бой,
расстаться с жизнью, улететь в черноту,
хочу я в памяти остаться лишь любимым тобой,
хочу, чтоб помнила тепло моих рук...
Мы маленькие дети, потерянные в мире,
И в этом одиноки, песчинки на ветру.
Скажи мне, мама, правду, ведь ты же не покинешь?
Скажи мне, мама, правду, скажи: “Я не умру.
Я буду всегда рядом, я обниму, собою
от всех невзгод и бедствий тебя смогу укрыть”.
Скажи мне, мама, правду, будь честною со мною.
И, веря в эту правду, мне станет легче жить.
Песчинки разлетятся, чтоб больше не столкнуться,
И мы в огромном мире останемся одни.
Скажи мне, мама, правду, что я смогу вернуться,
когда зажжешь ты в бурю сигнальные огни.
Когда вокруг потери, и все так зыбко, мрачно,
мне нужен свет твой мама, ладонью помани…
А правда, словно искра, сгорит во тьме однажды.
Прошу, скажи мне, мама, прошу, не обмани…
16.03.25 М. Зайцева
Это будет сладкий сон. Чтоб не просыпаться,
чтоб сквозь темень тишины слабо ощутить,
Как горчит губами он, как велит остаться
и раскрыть глаза скорей. И про все забыть.
Это будет долгий вздох. Чтоб не задохнуться,
Чтоб усилием слепым легкие раскрыть
и поверить, что назад нам нельзя вернуться,
и поверить, что во сне невозможно жить.
Только эта тишина, этот шорох ночи,
что сплетает мертвый сон с сказкой наяву,
мне вернет прошедший день, солнце обесточит.
И я буду сладко спать, веря, что живу.
3.02.25. М. Зайцева
Однажды в мою дверь ворвется свежий ветер.
Он, затерев следы несчастий и обид,
Связавши по рукам, преграды не заметив,
С собою в облака подхватит и умчит.
И будет мне легко, не страшно и не больно,
И снизу так смешны и крохотны дома…
Закрою я глаза и улыбнусь довольно,
И прошлое стечет по венам, как дурман.
И сердце застучит в победном долгом марше,
И все, что было там, в далеком далеке,
забудется… И лишь улыбки помнить ваши
Мне хочется светло, сгорая налегке.
21.02.2025. М. Зайцева
Когда-то я думала, что полюбить можно только того, кого боготворишь. В ком нет изъяна. А оказывается, любовь — это вообще не про понимание.
Это — что-то запредельное. Вне разума...
А ведь когда-то мне это казалось настолько естественным, что даже не задумывалось о том, что есть люди, которые живут по-другому. Ласкают детей, целуют утром друг друга, стараются дотронуться лишний раз до любимого… У меня этого не было всего. И вот теперь я думаю, что своим детям я дам максимум любви. Максимум ласки и нежности. Дети должны расти в любви. Потому что в одном адепты секты правы: мир вокруг — суровое испытание. И надо, чтоб дети знали, что у них всегда есть тихая гавань, куда они смогут вернуться. И выдохнуть. Насколько мне было бы легче, если б мои родители любили меня? Поддерживали?
Какой процент вероятности, что я бы, узнав о предательстве своих парней, сбежала бы на край света, а не вернулась бы к маме плакать и переживать?
И как бы, в этом случае, моя жизнь изменилась?
Не было бы этих пяти лет горького безнадежного одиночества…
Хотя…
Я смотрю на нее и пытаюсь найти внутри хоть какие-то эмоции. Хоть немного. Это же мама моя. Она меня родила. Она меня воспитывала. Как умела. Сказки на ночь… Нет, этого не помню. Песенки… Поцелуи… Черт… Тоже не помню. Может, и были, когда я совсем крохой была, а потом… Потом Спаситель призывает воздерживаться, потому что тело — это временное. А вот душа — вечное. И надо о спасении души думать, и детей не ласкать, а показывать, что мир вокруг — лишь испытание на пути к вечности.
Боже… Какой жуткий бред...
Ты слезы зря не лей и дверь дежи открытой
когда в твою тоску ворвется пьяный лист.
Пусть в комнате твоей стоит хмельной напиток
из сладких слез и горестных молитв.
я выпью все до дна и рот утру ладонью,
и, коротко смеясь, позволю целовать.
и будет дотемна гореть у изголовья
свеча, бросая тени на кровать.
когда же ты, в слезах, вернешь мне мое лето
и ту себя, что я так искренне любил
то никакая грязь не устоит пред светом
дающих нам укрытие светил.
и слезы все твои, и дрожь горячих пальцев
все это — лишь за то, что ты вернула мне
предчувствие любви и вышила на пяльцах
созвездия в подлунной тишине.
31.01.25. М. Зайцева
Не живу без тебя, не дышу.
Не смотрю на весну и на небо.
Никогда никому не скажу,
Как влюбилась, до одури, слепо.
Как летела к тебе сквозь года.
Как хотела, мечтала, болела.
Как разбилась в осколки, когда
вдруг решила, что все отболело.
Как кричала, кромсая себя
тем осколком любви, что остался.
Как молчала, бездумно скорбя,
и замкнулась кружением вальса.
И теперь, когда я прихожу
И смотрю в твои темные ночи,
Понимаю, что я — не дышу.
Понимаю, люблю тебя очень.
15.01.2025. М. Зайцева
...Нельзя войти в одну реку дважды.
Нельзя вернуть то, что когда-то было.
Нельзя…
Потому что легко сворачивать горы, когда есть надежное плечо рядом. И есть, ради кого их сворачивать, эти горы...
Моя первая любовь в том далеком далеке
Иногда зовет к себе и отчаяньем звенит.
Обещает, что всерьез все там было, и в руке
Снова сорванный цветок ярким пламенем горит.
Мне дарили, так легко, словно небо на земле,
Миллионы всех огней, миллиарды всех цветов.
И казалось, далеко улечу, и надо мне
Только крылья чтоб взвились над гирляндами мостов.
Где те крылья? Где мосты? Все растаяло во мгле
недосказанности слов, недосмотренности глаз.
Моя первая любовь, ты приснилась просто мне.
Только вместо слез — огни по щекам бегут сейчас.
16.12. 24 М. Зайцева
У меня болит в груди ампутированный нерв.
Тот, что раньше отвечал за влечение к тебе.
Тот, что с кровью выдирал врач, на корточки присев,
Когда, судорожно взвыв, я каталась по траве.
С мясом вырванную жизнь удалили от греха,
А в меня вложили то, что под бурей устоит,
То, что выручит, спасет, раздувая, как меха,
Как кузнечный горн внутри, тот, который не болит.
И я счастливо живу, у меня все хорошо.
И кузнечный горн искрит, разгоняя жизнь во мне.
И не вою, если ты просто мимо вдруг прошел.
Правда, иногда болит ампутированный нерв.
16.11.24. М. Зайцева
Боль должна отрезвить...
Обручальное кольцо... Не привыкну. То мешает, то теряю. Это уже четвертое
-... не надо так... Я же не железный... - Я знаю! Знаю! Ты – живой! И мне невероятно хочется это почувствовать. Снова. Живой. И меня делаешь живой.