Смущенная секретарша внесла тут поднос с боржомами, на этом мизансцена полностью устаканилась.
Приближался ранний рассвет зрелой весны.
Как-то не объясняешь публике, о чем пишешь, заставляешь догадываться. А она любит все сразу понимать, любит жевать разжеванное. А ты плетёшь свою метафору и не очень заботишься о публике. Я помню, как ты говорил, что совсем не обязательно все всем понимать. Вот за это они и злятся на тебя.
Родина — это которая распределяет. Всем, чтоб не сдохли. Другим — по понятиям. Защитникам больше, чем защищаемым. Она любит полезное, всяческие изделия. Чтоб на нее другие не повышали голос. Она течет, как ртуть, всеми многонациональными евразийскими потоками. Ошеломляет нежелающих сзади, во мраке. По кумполу или с вывертом рук. Зависает сама над собой, созерцает из Божьего пространства свои земные угодья. Выдвигается по специальному назначению. Бредит прошлым, манит в будущее, отсутствует в настоящем. Вот именно, как всякий. А говорит по-русски, хотя нередко и с акцентом. Пишет слева направо, однако с крючками, с пятнами родного, хоть и нечленораздельного, потому что едина и неделима.
"Вы, конечно, понимаете, что... я должен к вам питать уравновешенную враждебность, однако хотелось бы подчеркнуть, что всегда к вам питал как раз наоборот, вот именно уравновешенный, типа, симпатанс за ваш созидательный капитализм..."