Спустя сорок лет после глобальной катастрофы человечество доживает свой век в Магнитогорске — последнем оплоте цивилизации, окруженном одичавшей, мутировавшей природой. Главный герой, молодой амбициозный курьер, отправляется в опасную экспедицию через смертоносные леса Урала к таинственному объекту, чтобы найти способ спасти город от угасания.
Само общество устроено неправильно.И оно распространяет свою ущербность на природу. Ущербными технологиями ломает экологию.Ускоренная вегетация позволяет наблюдать процесс наяву – в течении лет, а не десятилетий.Причина разразившейся катастрофы – не война.Война и катастрофа – только следствие базовой причины. А базовая причина – один мужик решил обворовать тех,что побогаче, а потом ушел под радиацию, надеясь неизвестно на что – на то, что на него законы физики не действуют,ведь он лучше всех.А другой мужик спокойно зарабатывает на несчастье ближних – зятя в лес, а не в больницу,племянницу – Бродяге в койку.Он тоже считает, что лучше всех.
— Ежели мне с того польза, так оно не значит, что я не прав.
Так говоришь умно, прямо замуж хочу!
- Если на Западе все так здорово, почему же Запад - враг? - спросил он. Серёга возмущенно фыркнул: - Потому что у них есть, а у нас нет!
Можно жить во лжи, которая выгодна бригадиру, но невыносимо жить в тупости бригады.
Тошнота и слабость искажали восприятие, и у Сергея не получалось понять ощущения: то ли он прожил в этом городе всю жизнь, то ли не был здесь никогда. Всё знакомо — и ничего не отзывается.
Был один мир, ублюдочный и циничный, в котором спецназ искал беглую каторжанку, под берёзами лежали отравленные мертвецы, а соперники поймали их бригаду в ловушку… И был другой мир, технологичный и мутагенный, где селератным излучением подстегнули фитоценозы, где грубо вторглись в природу человека и покалечили устройство общества… Понятно, что катастрофа являлась лишь следствием прежних заблуждений. Понятно, что на уродстве жизни вырастали поганки бесстыжего обогащения. Понятно, что все было щедро залито ложью. Но он, Митя, вынужден был существовать сразу в обоих мирах, ни с каким не пребывая в согласии...
Всем же хорошо! Пожрать хватает, шмотки имеются, есть кого ненавидеть — что ещё нужно для счастья? Ясен пень, что все вроде как недовольны, орут там что-то, но кому-то разве надо по-другому? Ты людей не знаешь, Митрий! Молодой ты!
Вид индустриального величия, безмерно сложного в своём изначальном предназначении, а теперь бессмысленного, будто забытая клинопись, поражал воображение Мити. Лес, точно океан, топил былые достижения цивилизации, и на первый взгляд казалось, что это распад существования, что простота тихо и неумолимо поглощает сложность. Однако Митя откуда-то знал, что на самом деле всё не так. Это не лес вырос на заводе, а многомерность вбирала в себя то, что ограничено всего тремя измерениями.
нет никакого вируса чумы для машин. Нет никаких информационных бомб. Нет никакой промышленной войны между Западом и Китаем. Есть только селератные фитоценозы. Эволюция биосферы как результат добычи природных ресурсов. А война — просто подлая ложь, чтобы наживаться на этой добыче и губить ту новую форму жизни, которую мы сами случайно и породили.
Потому что здесь не этика. Здесь, как сказал Алик Ароян, антропология.
Мы ничего не можем дать миру. А наше богатство — только территория.
Лес — это дикий зверь. И его лучше не дразнить.
Туда не за деньгами идут… — Митя говорил медленно и задумчиво. — Там не те, кто убивает, ворует и рушит. Там за правду готовы под арест и в лагеря. Вы даже представить не можете, что такие люди существуют. А они строят будущее — из того, что вы тут наворотили со своими войнами.
Но местные жители как раз и являются тем, с чем ему, Мите, невыносимо сосуществовать. Хотя, может, здесь не всё так плохо? Точнее, так плохо везде, и в городе тоже, а не только здесь, среди лесорубов? Алик Ароян говорил, что якорная установка для местной антропологии — война. Однако в городах тоже верят в войну. В лесу — в ядерную, в городах — в информационную… А есть ли разница? Распад человечности — он везде распад. Просто в лесу это очевиднее. Зато в лесу он, Митя, будет изолирован от навязчивой коммуникации с обществом распада.
Митя уже сталкивался с абсурдной самоуверенностью, иррациональным фатализмом и слепой надеждой людей на авось и потому не стал углубляться в эту тему.
бригада, люди вокруг него — они как сорняки. Сравнение очень паскудное, подлое, но ведь точное… Сорняки не виноваты, что они сорняки. Они крепкие и живучие. Они бывают красивыми — ромашки, например, васильки, полевые фиалки… И сорняками они являются лишь тогда, когда существует земледелие. А если земледелия не существует?
— Я полагаю, что здесь, не территориях вне мегаполисов, сформировался особый антропологический тип. Со мной не соглашаются, даже отец настроен скептически. Для сторонников классической антропологии исчерпывающим истолкованием здешнего порядка жизни является тривиальное невежество местного населения. Однако моя гипотеза не отрицает невежества.
— Что за антропологический тип? — мрачно спросил Митя.
— Для формирования антропотипа необходима некая якорная установка, моделирующая мировоззрение и поведенческие практики. Вне мегаполисов таким императивом принято утверждение о войне. Вера в войну и формирует здешнюю жизнь.
Дураки думают, что лес - просто охеренная толпа неподвижных и неразумных деревьев. Нечего бояться. Но всё не так.
Само общество устроено неправильно. И оно распространяет свою ущербность на природу. Ущербными технологиями подчиняет себе и ломает экологию.