Незавершённый роман «Пушкин» выдающегося российского писателя, драматурга и литературоведа Юрия Николаевича Тынянова считается ключевым произведением его художественного наследия и делом всей жизни. В центре повествования — детские, отроческие и юношеские годы поэта. Тынянов, тонкий исследователь и глубокий знаток пушкинской эпохи, создал яркий, живой образ классика русской поэзии, достоверно передал атмосферу семьи, в которой он вырос, лицейскую пору и особенности ранних литературных опытов...
"Он пережил Отечественную войну, никуда из Царского Села не уезжая. Он знал войну. Знал силу врагов. И в первой поэме — о древних богатырях, о враге всего русского — Черноморе — он думал о войне другого времени — войне за русскую славу и прелесть — Людмилу, древней войне, которая вдруг кажется войной будущего, — Черномор, тщедушный и малый, летал и так похитил Людмилу."
"И здесь он писал элегию о любви невозможной, в которой ему отказало время. Как проклятый, не смея назвать ее имени, плыл он, полный сил, упоенный воспоминанием обо всем, что было запретно, что сбыться не могло."
"Разумовский ничего не разумел. Он сказал, что хотел бы образовать Пушкина в прозе. - Оставьте его поэтом, - сказал ему Державин и отмахнулся неучтиво. "
"Пушкин был самый трудный и непонятный для директора пример молодого человека, который во всем стремится против своей собственной пользы."
"Вечер бы удался, если бы не Пушкин."
"Удивительна была своенравность Пушкина - точный Сергей Львович."
"Ребенок задвигался, смотря мимо всех. - Расцелуйте его в прах! - закричал арап. - Честное аннибальское слово - львенок, арапчонок! Милый! Аннибал великолепный! В деда пошел! Взгляд! Принимаю!"
"К шести годам он был тяжел, неповоротлив, льняные кудри начали темнеть. У него была неопределенная сосредоточенность взгляда, медленность в движениях. Все игры, к которым принуждали его мать и нянька, казалось, были ему совершенно чужды. ...Детей, товарищей игр, не запоминал, по крайней мере ничем не обнаруживал радости при встречах и печали при разлучении. Казалось, он был занят каким-то тяжелым, непосильным делом, о котором не хотел или не мог рассказать окружающим. Он был молчалив."
"Сашкой звали его отец и мать, когда изображали нежность. Но тетка произносила это имя со злостью, и он не терпел, когда его так называли."
"У дверей наткнулся он на Арину. Глядя на него жалостливо, Арина сунула ему пряник и мимоходом прижала к широкой, теплой груди."
"Постепенно, не сговорясь, родители начинали глухо раздражаться, если приходилось подолгу смотреть на сына. Это был ничем не любезный ребенок, обманувший какие-то надежды, не наполнивший щебетаньем родительский дом, как это предполагал Сергей Львович."
"У дома и у родителей были разные лица: одно — на людях, при гостях, другое — когда никого не было. И речи были разные — французская и русская. Французская придавала всему цену и достоинство, как будто в доме были в это время гости."
"В кабинете он научился распоряжаться, как в захваченном вражеском лагере. Он перечел много книг, лежавших в беспорядке на окнах. Это были анекдоты, быстрые и отрывистые. Он узнал об изменах, об острых ответах королей, о римских полководцах, о славных женщинах, которые умели прятать любовников...
Он читал отрывисто и быстро, без разбора. ...
Стихи нравились ему более, чем все другое. ... Он читал быстро, выбирая глазами концы стихов и кусая в совершенном самозабвении кончики смуглых пальцев. При каком-нибудь шуме он ловко ставил книжку на место и, вытянув шею, приготовлялся к неожиданности. ...Ему было семь лет."
"А Александр не спал. Мороз, босые девичьи ноги, хрустящие по снегу, звук колокольчика, собачий лай, чужое горе и счастье чудесно у него мешались в голове. В окно смотрел московский месяц, плешивый, как дядюшка Сонцев. В печке догорали и томились угли..."
"Он говорил и читал по-французски, думал по-французски. Лицом он пошел в деда-арапа. Но сны его были русские, те самые, которые видели в эту ночь и Арина и Татьяна, которая всхлипывала во сне: все снег, да снег, да ветер, да домовой возился в углу."
"Ему было десять лет. Нелюбимый сын... учился всему, чему учились все в десять лет, и оживал только за книгами."
"Нянька Арина, укутав барчука и напялив на него меховой картуз с ушами, плыла по Первой роте, по Второй, переулку и пела ребенку, как поют только няньки и дикари, - о всех предметах, попадавшихся навстречу."
Этот мальчик в обезьянимы глазками и матовой кожей, с угловатыми движениями, почти урод - был ее сын.
Худенькая длинноносая девочка с сутулой спиной, с бегающими глазками, с плоскими бесцветными волосами была ее дочь.
Неподалёку жили Трубецкие - Комод. Так их звали по архитектуре дома. Действительно, грузный квадратный дом Трубецких, стоявший посреди пустого двора, несколько напоминал комод. Москва всех людей метила по-своему. Дом был комод, и Трубецкие стали Трубецкие- Комод, а старика Трубецкого звали уже просто Комод. Этой кличкой он отличался от другого Трубецкого, которого звали Тарар, по его любимой опере, и третьего, которого звали Василисой Петровной.