После крушения самолёта несколько детей остаются одни на необитаемом острове. Лишённые помощи взрослых и привычного мира, они пытаются выжить в изоляции, и это испытание постепенно раскрывает их характеры, показывая, кто подчиняется первобытным инстинктам, а кто старается удержаться за разум и порядок.
Важные утверждения, чтобы они дошли до всех, надо повторить хотя бы дважды.
Взрослые, они все знают. И они не боятся в темноте. Они бы вместе чай попивали и беседовали.
Надо помочь тем, кто будет нас спасать.
Когда ты главный, тебе приходится думать и надо быть мудрым, в этом вся беда. То и дело надо принимать быстрые решения. И тут поневоле будешь думать, потому что мысли - вещь ценная, от них много проку.
Они хорошо понимали, какое чувство дикости и свободы дарила защитная краска.
Офицер еще поглядел на Ральфа с сомненьем, потом снял руку с револьвера.
– Здравствуй.
Думая о том, как постыдно он выглядит, ежась, Ральф робко ответил:
– Здравствуйте.
Офицер кивнул, будто услышал ответ на какой-то вопрос.
– Взрослых здесь нет?
Ральф затряс головой, как немой. Он повернулся. На берегу полукругом тихо-тихо стояли мальчики с острыми палками в руках, перемазанные цветной глиной.
– Доигрались? – сказал офицер.
Огонь добрался до кокосовых пальм на берегу и с шумом их проглотил. Подпрыгнув, как акробат, пламя выбросило отдельный язык и слизнуло верхушки пальм на площадке. Небо было черное.
Офицер весело улыбался Ральфу:
– Мы увидели ваш дым. У вас тут что? Война?
Ральф кивнул.
Офицер разглядывал маленькое пугало. Ребенка надлежало срочно помыть, подстричь, утереть ему нос, смазать как следует ссадины.
– Обошлось без смертоубийства, надеюсь? Нет мертвых тел?
– Только два. Но их нет. Унесло.
Офицер наклонился и пристально вглядывался в лицо Ральфа.
– Двое? Убитых?
Ральф снова кивнул. За его спиной весь остров дрожал в пламени.
Офицер разбирался, как правило, когда ему лгут, а когда говорят правду. Он тихонько присвистнул.
Появлялись еще мальчики, некоторые совсем клопы, темные, с выпяченными, как у маленьких дикарей, животами. Один подошел к офицеру вплотную, поднял глаза.
– Я… я…
Далее ничего не последовало. Персиваль Уимз Медисон откапывал в памяти свою магическую формулу, но она затерялась там без следа.
Офицер повернулся к Ральфу:
– Мы вас заберем. Сколько вас тут?
Ральф только тряс головой. Офицер посмотрел мимо него на размалеванных мальчишек:
– Кто у вас главный?
– Я, – громко сказал Ральф.
Мальчуган в остатках немыслимой шапочки на рыжих волосах, с разбитыми очками, болтавшимися на поясе, шагнул вперед, но тут же передумал и замер.
– Мы увидели ваш дым… Так вы даже не знаете, сколько вас тут?
– Нет, сэр.
– Казалось бы, – офицер прикидывал предстоящие хлопоты, розыски, – казалось бы, английские мальчики – вы ведь все англичане, не так ли? – могли выглядеть и попристойней…
– Так сначала и было, – сказал Ральф, – пока…
Он запнулся.
– Мы тогда были все вместе…
Офицер понимающе закивал:
– Ну да. И все тогда чудно выглядело, просто «Коралловый остров».
Ральф стоял и смотрел на него, как немой. На миг привиделось – снова берег опутан теми странными чарами первого дня. Но остров сгорел, как труха. Саймон умер, а Джек… Из глаз у Ральфа брызнули слезы, его трясло от рыданий. Он не стал им противиться; впервые с тех пор, как оказался на этом острове, он дал себе волю, спазмы горя, отчаянные, неудержимые, казалось, сейчас вывернут его наизнанку. Голос поднялся под черным дымом, застлавшим гибнущий остров. Заразившись от него, другие дети тоже зашлись от плача. И, стоя среди них, грязный, косматый, с неутертым носом, Ральф рыдал над прежней невинностью, над тем, как темна человеческая душа, над тем, как переворачивался тогда на лету верный мудрый друг по прозвищу Хрюша.
Офицер был тронут и немного смущен. Он отвернулся, давая им время овладеть собой, и ждал, отдыхая взглядом на четком силуэте крейсера в отдаленье.
Он вдруг понял как утомительна жизнь, когда приходится заново прокладывать каждую тропинку и чуть не все время следить за своими вышагивающими ногами.
– Глупый маленький мальчик, – говорил Повелитель мух, – глупый, глупый, и ничего-то ты не знаешь.Саймон шевельнул вспухшим языком и ничего не сказал.– Что, неправда? – говорил Повелитель мух. – Разве ты не маленький, разве ты не глупый?Саймон отвечал ему так же молча.– Ну и вот, – сказал Повелитель мух, – беги-ка ты к своим, играй с ними. Они думают, что ты чокнутый. Тебе же не хочется, чтоб Ральф считал тебя чокнутым? Ты же очень любишь Ральфа, правда? И Хрюшу, и Джека – да?Голова у Саймона чуть запрокинулась. Глаза не могли оторваться от Повелителя мух, а тот висел прямо перед ним.– И что тебе одному тут делать? Неужели ты меня не боишься?Саймон вздрогнул.– Никто тебе не поможет. Только я. А я – Зверь.Губы Саймона с трудом вытолкнули вслух:– Свиная голова на палке.– И вы вообразили, будто меня можно выследить, убить? – сказала голова. Несколько мгновений лес и все другие смутно угадываемые места в ответ сотрясались от мерзкого хохота. – Но ты же знал, правда? Что я – часть тебя самого? Неотделимая часть! Что это из-за меня ничего у вас не вышло? Что все получилось из-за меня?И снова забился хохот.– А теперь, – сказал Повелитель мух, – иди-ка ты к своим, и мы про все забудем.Голова у Саймона качалась. Глаза прикрылись, словно в подражание этой пакости на палке. Он уже знал, что сейчас на него найдет. Повелитель мух взбухал, как воздушный шар.– Просто смешно. Сам же прекрасно знаешь, что там, внизу, ты со мною встретишься, – так чего же ты?Тело Саймона выгнулось и застыло. Повелитель мух заговорил, как учитель в школе:– Все это слишком далеко зашло. Бедное, заблудшее дитя, неужто ты считаешь, что ты умней меня?..Молчанье.– Я тебя предупреждаю. Ты доведешь меня до безумия. Ясно? Ты нам не нужен. Ты лишний. Понял? Мы хотим позабавиться здесь на острове. Понял? Мы хотим здесь на острове позабавиться. Так что не упрямься, бедное, заблудшее дитя, а не то...Саймон уже смотрел в открытую пасть. В пасти была чернота, и чернота расширялась. -...не то, – говорил Повелитель мух, – мы тебя прикончим. Ясно? Джек, и Роджер, и Морис, и Роберт, и Билл, и Хрюша, и Ральф. Прикончим тебя. Ясно?Пасть поглотила Саймона. Он упал и потерял сознанье.
Он лежал во тьме и знал, что он отщепенец. - Потому что я еще что-то соображаю.
Когда боишься кого-то, ты его ненавидишь и все думаешь про него и никак не выбросишь из головы. И даже уж поверишь, что он - ничего, а потом как посмотришь на него - и вроде астмы, аж дышать даже трудно.
Хорошо думается только тогда, когда идешь, не глядя себе под ноги.
Мысли - вещь ценная, от них много проку.
Если б было светло, они б сгорели со стыда. Но кругом чернела ночь.
Когда ты главный, тебе приходится думать и надо быть мудрым, в этом вся беда.
Они шагали рядом - два мира чувств и понятий, неспособные сообщаться.
1. Ральф смотрел на него, не видя.2. За утёсами и увалами лес прорезала глубокая рана — там был покалечены стволы, и дальше проехалась широкая борозда, оставив только бахромку пальм у самой лагуны.3. - Когда охотишься, иногда чувствуешь...
- Это так, ерунда, в общем. Просто кажется. Но ты чувствуешь, будто вовсе не ты охотишься, а за тобой охотятся: будто сзади, за тобой, в джунглях всё время прячется кто-то.4. Они посмотрели друг на друга с изумлением, любовью и ненавистью. Понадобились солёные брызги бухты, крики, барахтанье и смех, чтобы снова и их объединить.5. - А я ей горло перерезал. - Джек сказал это гордо, но всё-таки передёрнулся. - Разреши, Ральф, я твой нож возьму, первую зарубку у себя на рукоятке сделать.6. Если лицо совершенно меняется от того, сверху ли или снизу его осветить, - чего же стоит лицо? И чего всё вообще тогда стоит? 7. - Может, - решился он наконец, - может, зверь этот и есть.
- То есть... может... ну... это мы сами.8. - Правила! - крикнул Ральф. - Ты нарушаешь правила!
- Ну и что?
Ральф взял себя в руки.
- А то, что, кроме правил, у нас ничего нет.9. - Я его боюсь, - шептал Хрюша. - И поэтому я его знаю как облупленного. Когда боишься кого, ты его ненавидишь и всё думаешь про него и никак не выбросишь из головы. И даже уж поверишь, что он - ничего, а потом как посмотришь на него - и вроде астмы, аж дышать трудно.10. Шумно шурша шершавой листвой — ахренеть, и это лауреат нобелевки11. Давно, когда еще они переехали вместе с папой из Чатема в Девонпорт, они жили в доме на краю вересковой пустоши. Из всех домов, где они жили, этот больше всего запомнился Ральфу, потому что сразу потом его отослали в школу. Тогда еще с ними была мама, и папа каждый день возвращался домой. Дикие пони подходили к каменному забору сада, и шел снег. Прямо рядом с домом стоял такой сарайчик, и на нем можно было лежать и смотреть, как валят хлопья. И разглядывать мокрые пятнышки вместо каждой снежинки; и замечать, как, не растаяв, ложится первая и как все выбеливается кругом. А замерзнешь – иди домой и гляди в окно, мимо медного блестящего чайника и тарелки с синими человечками…
А в постели дадут тебе сладкие кукурузные хлопья со сливками. И книги… Они клонятся на полке оттого, что две или три лежат плашмя поверх остальных, ему лень их поставить на место. Растрепанные, захватанные. Одна блестящая, яркая – про Топси и Мопси, но он ее не читал, потому что она про девчонок; и еще одна про колдуна, эту читаешь, замирая от ужаса, и двадцать седьмую страницу пролистываешь, там нарисован жуткий паук; и еще одна про людей, которые что-то раскапывают, что-то египетское. «Что надо знать мальчику о поездах», «Что надо знать мальчику о кораблях». Так и стоят перед глазами; подойти, протянуть руку. Руке запомнились тяжесть и гладкость тяжело соскальзывавшего на пол тома – «О мамонтах для мальчиков». …Все было хорошо; все были добрые и его любили.12. Всё гениальное просто.13. Как будет тут в темноте, думать никому не хотелось. И потому они работали спешно и весело, хотя с приближением сумерек спешность всё больше отдавала паникой, а весёлость истерикой.14. - Но ты же знал, правда? Что я — часть тебя самого? Неотделимая часть!15. Он ещё полежал немного, не шевелясь и уставясь прямо перед собой невидящим взглядом.16. - Я боюсь. Я нас самих боюсь. Я хочу домой. Господи, как я хочу домой.17. Он лежал во тьме и знал, что он отщепенец.
- Потому что я ещё что-то соображаю.18. Эту тупую боль словами было не выразить.19. Что делать? Выбрать, выбрать — потом не исправишь.
Все всегда оказываются не такими, как от них ждешь. Неважно, сильный ты или нет, а честность есть честность.
Может, зверь этот и есть... Может... это мы сами.
Все всегда оказываются не такими, как от них ждешь.
— Правила! — крикнул Ральф — Ты нарушаешь правила! — Ну и что? Ральф взял себя в руки. — А то, что, кроме правил, у нас ничего нет.