Русские эмигранты в Париже. Вдали от родины, от семьи и привычной жизни. Их терзают тоска по прошлому и тревога перед тем, что принесет завтра. Каждый переполнен собственной болью и будто не в силах по-настоящему услышать того, кто рядом...
Николай Николаевич, словно очерченный магическим кругом, за который не проникала жизнь, брезгливо тащил свое ненужное тело, в шляпе, надвинутой на брови, в чёрном люстриновом пиджаке, в коричневых штанах из парусины...
Буров говорил: "Вернёмся в Россию новыми людьми, — настрадались, научились многому... Видите, бегут домой: весёлые, усталые, — бегут каждый в свой дом... Бог даст, и мы с вами скоро увидим свой дом, свое окошечко, свое солнце над крышей... Нужно научиться ждать... Как жаль, что мы не унесли с собой горсточку земли в платочке... Я бы клал её на ночь под подушку... Как я завидую, как я завидую этим прохожим..."
Из России этим летом стали приходить страшные вести, — совсем как перед Страшным судом: высыхали источники вод, треснула земля, голод, мор, саранча изничтожали Россию. Людмила Ивановна каждый вечер с горечью и тоской горячо молилась за родных и за Россию, — всё, чем могла она помочь. Иногда думала: а вдруг родных уже нет на свете, и она любит и молится за мёртвых, как за живых...
...Со смертью у Бурова были сложные счеты. Было время, когда он ужасно храбрился, сидя в окопах, и считал себя геройски настроенным офицером. Глупейшее было время. Затем утомился за тысячу дней и ночей неотступными думами о смерти. Она казалась ему противоестественным, бессмысленным превращением целой вселенной, включенной в коробке его черепа, в кучу падали. Смерть была трупной изумрудной мухой. Затем было время, когда он жил одним чувством — действенной ненавистью: в эти годы междоусобной войны он сам был этой глазастой мухой. В мутной мгле этого прошлого, в одури бессонницы, кишащих вшей и жгучего алкоголя, — он помнил до сих пор, как на железнодорожных путях стояли три красноармейца, один голый до пояса, у него на широкой, белой груди темнели два соска. Буров шел мимо места казни, спотыкаясь о рельсы. Он запомнил, что все трое внимательно глядели на руки стоявшего перед ними офицера, — у него в винтовке заел затвор. Он справился, отступил, поднял винтовку и, должно быть, тоже увидел эти соски...
В конце лета Буров появился в конторе. Он осунулся, пожелтел, стал будто каменный. Он сказал, что ездил в Финляндию, хотел пробраться в Россию, но России больше нет, а есть кладбище и страшные люди, не похожие уже больше на людей, — все сошли с ума...
"Всё это очень просто: земля - бесконечно малая величина во вселенной, человек — бесконечно малая величина на земле, — какие же с ним могут быть счеты? Под микроскопом всё человечество — просто плесень, грибная туманность... А убить себя всё-таки не могу... Чёрт знает что такое... Не могу, поди ж ты..."