Иногда видел он все вокруг не глазами того тела, которое было когда-то его собственностью, а зрением демона, направленным сразу во все стороны; сдирал он тогда своим взглядом со всех, с кем встречался, и кожу, и кости, прозревая под ними огонь истинной их сущности, то расцвеченный переливами и тенями их страстей, то мерцающий от жадности, похоти или зависти, то стремительно мечущийся между жаждой и жадностью, то тлеющий подспудной ненавистью, то угасающий со страхом и болью. Адом ему стало это многоцветие; лишь иногда смягчался он как-то либо холодным голубым сиянием интеллекта ученого, либо белым светом умирающего монаха, либо розовым ореолом хоронящейся от его взгляда знатной дамы, либо, наконец, пляшущими простенькими цветами играющих детишек.
Ну а все же, что такое истина? Истина — дело твоих рук.
Готовность клясться чем угодно — не самое обнадеживающее качество, когда идет торговля.
Ну а что касается акселеризма, так он — просто некая доктрина распределения. В соответствии с ней мы, Небесные, уделили бы обитающим внизу от щедрот наших — наши знания, силы, имущество. Этот акт милосердия направлен был бы на то, чтобы поднять условия их существования на более высокий уровень, близкий к тому, который занимаем мы сами. Ну и тогда каждый стал бы, как бог. В результате, естественно, в будущем уже не будет богов, останутся одни люди… люди останутся одни. Мы бы дали им познать науки и искусства, которыми обладаем сами, и тем самым разрушили бы их простодушную веру и лишили бы всякой опоры их упования на лучшее будущее — ибо лучший способ уничтожить веру или надежду — это дать им исполниться.
Просто я взыскую подчас чего-то помимо радостей чрева и фаллоса.
Быть богом - это быть способным быть самим собой, причем до такой степени,
что страсти твои соответствуют уже силам мироздания, и видно это любому, кто
на тебя ни посмотрит, и нет надобности называть твое имя. Быть богом -
это быть способным распознать в самом себе все поистине важное и потом взять
тот единственный тон, который обеспечит ему созвучие со всем сущим. И тогда
вне морали, логики или эстетики становишься ты ветром или огнем, морем,
горным кряжем, дождем, солнцем или звездами, полетом стрелы, вечерними
сумерками, любовным объятием. Становишься главным, благодаря главной своей
страсти. И говорят тогда взирающие на богов - даже и не зная их имен - "Это
Огонь. Это Танец. Это Разрушение. Это Любовь".
— Ты и в самом деле веришь в то, что проповедовал? Сэм рассмеялся. — Я очень легковерен, когда речь идет о моих собственных словах. Я верю всему, что говорю, хотя и знаю, что я лжец.
— Мерзкий ты тип, — сказал он. — Знаю. И постоянно поддерживаю форму.
— Я хочу сказать, что я больше тебя не люблю. Замечательно было бы, если бы во всей вселенной нашлась хотя бы одна постоянная и неизменная вещь. Если и есть такая, то сильнее она, чем любовь, и мне о ней ничего неведомо.
Трудно поднять на восстание тех, для кого все на свете — добро. В мозгу у них нет места для зла, несмотря на то, что они постоянно его претерпевают. Взгляды на жизнь у вздернутого на дыбу раба, который знает, что родится опять, может быть, даже — если он страдает добровольно, — жирным торговцем, совсем не те, что у человека, перед которым всего одна жизнь. Он может снести все что угодно, ибо знает, что чем больше настрадается здесь, тем больше будет будущее удовольствие. Если подобному человеку не выбрать веру в добро или зло, быть может, красоту и уродство можно заставить послужить ему вместо них. Нужно изменить одни лишь имена.