Мои цитаты из книг
У Кузи тоже замирал дух от той гармонии, которой освящен был Ленинград в пору белых ночей. Казалось, ночь залюбовалась городом и, оцепенев от его простой и торжественной красоты, все медлила и медлила накинуть на него свое темное покрывало. Замешкалась ночь, а тут уж на цыпочках подкрадывается румяный рассвет. И отступала, негодуя и сожалея, чуть виноватая ночь, а сама ждала и томилась полюбившимся видением города и, с нетерпением дождавшись своего часа, вновь и вновь медлила затуманить любимые черты, смешать четкость линий, одарить изнуренных сладостной бессонницей жителей прохладной благодатью.
Первая книга молодой московской писательницы Екатерины Марковой "Бабочка с озера Мичиган", куда вошли путевые очерки о поездках по Европе, Африке и Америке, увидела свет в 1979 году. Чужой звонок - вторая книга автора. В сборник вошли повести "Мяч", "Тайная вечеря" и другие. Произведения эти объединяются в емкий идейно-тематический цикл откровенно заинтересованной, активно-беспокойной позицией писательницы, исследующей характер своей современницы. Е.Маркова показывает героинь повестей в...
Кузя всегда поражалась удивительному свойству взрослых все понимать и тем не менее делать этому наперекор. Поражалась до тех пор, пока сама, все понимая, не поступила иначе. Наверное, это был первый взрослый Кузин поступок. Впрочем, тогда это уже была не Кузя. Это была я...
Первая книга молодой московской писательницы Екатерины Марковой "Бабочка с озера Мичиган", куда вошли путевые очерки о поездках по Европе, Африке и Америке, увидела свет в 1979 году. Чужой звонок - вторая книга автора. В сборник вошли повести "Мяч", "Тайная вечеря" и другие. Произведения эти объединяются в емкий идейно-тематический цикл откровенно заинтересованной, активно-беспокойной позицией писательницы, исследующей характер своей современницы. Е.Маркова показывает героинь повестей в...
Брак наш просуществовал чуть больше года. За этот относительно недолгий срок я смог убедиться, что плач у моей супруги оказался удивительно неприятным, в противоположность её смеху.
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.
Великое заблуждение социума предполагало в отверженных слабость, ненадежность, трусость. Наоборот, отверженность сама по себе уже граничила с избранностью.
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.
"Тот, кому суждено быть повешенным, должен молиться на свою веревку и причащаться кусочком мыла, потому что если он вздумает утопиться, он будет тонуть так, что не приведи Господи."
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.
У «воспоминания» была музыкальная подкладка, сплетенная из многих мелодий и голосов. Там угадывались «Прекрасное далеко» и «Крылатые качели», белая медведица пела колыбельную Умке, бархатным баритоном Трубадур воспевал «луч солнца золотого», трогательный девичий голос просил оленя умчать ее в волшебную оленью страну: «Где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль». И вместе с соснами из груди рвалось и улетало сердце, точно выпущенная из теплых ладоней птица.
Вот под это полное восторженных слез попурри виделись новогодние хороводы, веселье, подарки, катание на санках, звонко тявкающий вислоухий щенок, весенние проталинки, ручейки, майские праздники в транспарантах, немыслимая высь полета на отцовских плечах. Раскидывалось поле дымных одуванчиков, в небе плыли хлопковые облака, дрожало от ветра живописное озерцо, пронзенное камышами. В теплой и мелкой воде шныряли серебристые мальки, в тронутой солнечной желтизной траве стрекотали кузнечики, фиолетовые стрекозы застывали в воздухе, ворочая головой, полной драгоценных блесток.
«Вспоминались» школьные годы. Был новенький ранец, на парте лежали цветные карандаши и раскрытая пропись с выведенными неловким почерком любимыми навеки словами: «Родина» и «Москва». Первая учительница Мария Викторовна Латынина открывала дневник и ставила красную пятерку за чистописание. Был чудно пахнущий новенький учебник по математике, в котором складывались зайцы и вычитались яблоки, и учебник по природоведению, душистый как лес.
Незаметно уроки взрослели до алгебры, географии, но все эти науки постигались легко и весело. Зимние каникулы разливали морозную гладь катка, или начиналась игра в снежки, а потом наступала щебечущая скворцами весна, и рука выводила какую-то смешную любовную записку, которую через две парты передавали девочке с милыми русыми косичками.
Праздники взлетали воздушными шарами, пестрели радужные клумбы, и в каждом окне сверкало солнце. Наступало лето, над землей мчалось неистово синее небо июля, падало и становилось Черным морем с облачной пеной на волнах. Сквозь южное марево проступал васильковой глыбой Карадаг, воздух шелестел кипарисами, благоухал можжевельником. С каждым ласковым порывом ветра из зелени выныривал светлый двухэтажный корпус пионерского лагеря. На гранитном постаменте возвышался белый, точно сахарный, Ленин, от памятника звездными лучами разбегались пестрые аллеи цветов, на стройной мачте флагштока трепетало алое звонкое счастье…
На словах это, конечно, звучит не особенно впечатляюще. Но в тот вечер, когда действие Книги исчерпалось, я долго глядел на крадущуюся в грозовом небе тучу, черную, словно печень, – тогда я понял, что буду сражаться за Книгу Громова и за выдуманное детство.
Поразительно, как легко память смирилась с дискриминацией. Книжный фантом не претендовал на кровное родство, в конце концов, он был глянцевым ворохом старых фотографий, треском домашнего кинопроектора и советской лирической песней.
И все же настоящее детство сразу покатило на задворки – долгий поезд, стылый караван заурядных событий, которыми я не дорожил.
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.
Когда я женился, все решили, что вопрос моего пристанища исчерпан. Квартиру наших покойных стариков мы сразу отдали Вовке с мужем. Когда-то родители приобрели за городом дачный участок с поросячьим домиком а-ля Ниф-Ниф. Отец все пытался сделать из этой халупы полноценный дом, но тщетно. Через год я удружил с разводом и вернулся в родные пенаты. С мая по октябрь мать с отцом уезжали на дачу, но зимовали-то мы вместе, и нам было тесно…
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.
Помню, с каким волнением я поднимался по широкой лестнице, опираясь рукой о прохладу перил, выпукло-белую, словно вымерший костяной остов. Уже на ступенях я услышал гармошку или аккордеон – для баяна переборы были слишком визгливы. Тренькала гитара, доносилось неразборчивое хоровое пение, мешаясь с заливистыми подголосками смеха.
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.
Не стану повторяться о пережитых обманных видениях. Подброшенное детство вполне могло быть моим. Но не это главное. Более захватывающим был даже не сам факт активизации ложной памяти, сколько ее послевкусие. Книга словно открыла артезианский колодец, из которого устремился безудержный поток позабытых слов, шумов, красок, голосов, отмерших бытовых мелочей, надписей, этикеток, наклеек... В эфире – пионерская зорька, орешек знаний тверд, но все же мы не привыкли отступать, в аэропорту его встречали товарищи Черненко, Зайков, Слюньков, Воротников, Владислав Третьяк, Олег Блохин, Ирина Роднина пишется с большой буквы, Артек, Тархун, Байкал, фруктово-ягодное мороженое по 7 копеек, пломбир в шоколаде и на палочке – 28, кружка кваса 6 копеек, молоко в треугольных пакетах, кефир в стеклянной бутылке с зеленой крышечкой, жевачка бывает апельсиновой и мятной, чехословацкие ластики тоже можно есть, в киоске Союзпечати продаются переводные картинки, тонкие как масляная пленка, лучшая брызгалка делается из бутылки от синьки, дымовушка из скорлупы шарика пинг-понга, самострел с деревянной бельевой прищепкой, ключи от квартиры носят на шнурке, варежки на резинках, плетеная ручка, чертик из капельницы, настольный футбол, отряд, наш девиз: ни шагу назад, ни шагу на месте, только вперед и только все вместе, помните через века, через года, о тех, кто уже не придет никогда, пионеры-герои Володя Дубинин, Марат Казей, Леня Голиков, Валя Котик, Зина Портнова, Олег Попов, Лелек и Болек, Кубик Рубика, переливные календарики, планетарий, фильмы по диапроектору, журналы «Веселые картинки», «Мурзилка», «Юный Техник» с фокусами на обложке, велосипеды «Орленок», «Салют» и «Десна», в будни «Приключения Электроника» и «Гостья из будущего», по пятницам «В гостях у сказки», в субботу «Абвгдейка», в воскресенье «Будильник», неделя – это разворот дневника...
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.
«Последний раз Громова напечатали в семьдесят седьмом году, а потом в редакциях сменились люди, знавшие, что Громов – это безобидный словесный мусор ветерана войны, в котором общественность не особо нуждается, но и не имеет ничего против его существования. Громов отовсюду получал вежливые отказы. Государство, празднуя грядущее самоубийство, высиживало бесноватую литературу разрушителей.»
Советский писатель Д.А.Громов оставил после себя несколько обычных третьесортных книг в жанре соцреализма: о трудовых буднях колхозников и подвиге нарвской заставы, и т.п. Но при определенных условиях эти книги дают читающему Власть над окружающими. Создаются стихийные общества любителей книг Громова, идут тайные битвы за обладание новыми экземплярами Книги.