Но что бы ни сказали мы о городе, о его характере, духе и атмосфере - все это в большей степени будет относиться к нам самим, к нашей жизни и нашему душевному состоянию. У города нет иного центра, кроме нас самих.
Каждый раз, когда я начинаю рассказывать о красоте Стамбула, Босфора и его темных улиц, некий внутренний голос говорит мне: ты, подобно писателям предыдущих поколений, преувеличиваешь красоту своего города, чтобы скрыть от самого себя изъяны собственной жизни. Если город представляется нам красивым и необыкновенным, значит, и наша жизнь такова. Каждый раз, когда я читал у писателей предыдущих поколений описания Стамбула и его головокружительной красоты, я, конечно, увлекался завораживающим языком повествования, но в то же время вспоминал о том, что эти писатели уже не жили в том большом городе, о котором рассказывают, и о том, что они предпочитали удобства уже европеизировавшегося Стамбула. У них я научился пониманию того, какова цена способности с неумеренным лирическим восторгом петь хвалу Стамбулу — обладать ею может только тот, кто уже не живет в городе, который описывает; для того, чтобы видеть красоту вещи, нужно смотреть на нее со стороны. Если писатель, в глубине души испытывающий чувство вины за это, берется разглагольствовать о ветхости и печали своего города, то он должен рассказать и о том таинственном отсвете, который они бросают на его жизнь; а если он увлеченно пишет о красоте города и Босфора, то должен помнить и о нищете своей жизни, о том, что его времена отнюдь не похожи на те, ушедшие в прошлое, времена побед и счастья.
Ни Бог, ни рок не могут быть настолько жестоки.
Часто вы делаете то, что считаете нужным, но хоть убей не можете объяснить, зачем вы это сделали.
Она узнала его. Когда долго живешь с человеком, начинаешь различать звук его шагов.
У некоторых людей такой вид, будто они подставляют всех встречных женщин на роль в порнофильме.
Для хороших новостей всякое время удачно.
«Почему» — вот по-настоящему мужской вопрос, берущий начала в представлениях о мужественности, возобладавших в конце двадцатого века. «Я хочу знать, почему ты это сделала». Как будто я машина с неисправимым клапаном или робот, у которого перегорели клеммы, и он теперь готовит бифштекс на завтрак, а яичницу — на ужин. Быть может, женщины сходят с ума вовсе не от сексуальных проблем, а из-за этого вот прямого мужского «почему»?
Когда тебя не слушают, остаётся только кричать.
Пустой дом, где все на месте, кроме хозяев, всегда пугает. Кажется, что он наблюдает за вами.