Лариса. Вы когда же думаете ехать в деревню?
Карандышев. После свадьбы, когда вам угодно, хоть на другой день.
Только венчаться - непременно здесь; чтоб не сказали, что мы прячемся,
потому что я не жених вам, не пара, а только та соломинка, за которую
хватается утопающий.
Лариса. Да ведь последнее-то почти так, Юлий Капитоныч, вот это правда.
Карандышев (с сердцем). Так правду эту вы и знайте про себя! (Сквозь
слезы.)- Пожалейте вы меня хоть сколько-нибудь! Пусть хоть посторонние-то
думают, что вы любите меня, что выбор ваш был свободен.
Лариса. Зачем это?
Карандышев. Как зачем? Разве вы уж совсем не допускаете в человеке
самолюбия?
Лариса. Самолюбие! Вы только о себе. Все себя любят! Когда же меня-то
будет любить кто-нибудь? Доведете вы меня до погибели.
Значит, приятели: два тела – одна душа.
Лариса. Ах, как нехорошо! Нет хуже этого стыда, когда приходится за других стыдиться. Вот мы ни в чем не виноваты, а стыдно, стыдно, так бы убежала куда-нибудь.
– Вот я и домой съездил, женился! Нет, уж, видно, не судьба моя.
Идя вперед, он обрел свою новую жизнь.
У успеха есть пик. И когда ты побывал на этом пике, играя в полную силу, ты не можешь потом играть хуже. Перефразируя любимое изречение твоей матери, все, что не может быть сделано хорошо, не стоит того, чтобы им заниматься.
Хотя однажды он как-то слышал высказывание матери, что средний возраст – это на десять лет больше, чем тебе самому. Величина переменная.
– Ему нужен был ишак, чтобы тащить его багаж, и первым ослом, о котором он подумал, оказался я. Как это лестно.
— Продолжай. Ты просто продолжай. Ничего другого тебе не остается, и нет способа это исправить. Просто двигайся дальше. — А что там, дальше? Когда придешь? — Снова жизнь, — пожала она плечами. — Что же еще? — Это обещание? — Это неизбежно. Никакого обмана. И никакого выбора. Ты просто живешь дальше.
„Личность. Вот мой слон“. Мысль эта пришла с уверенностью, и на конце предложения на сей раз не стояло вопросительного знака. Совсем не слава как таковая, хотя признание здесь было важным связующим элементом. Но ты есть то, что ты делаешь. „А я сделал многое, о да“. Если жажду личности приравнять, скажем, к обычному голоду, то он был бы таким фантастическим обжорой, как Марку и не снилось. „Или это неразумно, хотеть быть кем то там сильно, так много, что это причиняет боль?“ И сколько окажется достаточно?