За долгие годы работы Алексу много раз приходилось расследовать исчезновение детей. Со временем он понял, что не зря говорится: «Дети не исчезают, их теряют». Это почти всегда так и есть, почти всегда оказывалось, что за потерявшимся ребенком стоят потерянные родители — безответственные люди, которым, по мнению Алекса, лучше бы вообще не иметь детей. И это вовсе не означает, что родители ведут сомнительный образ жизни или имеют проблемы с алкоголем — зачастую они просто слишком много работают, слишком часто встречаются с друзьями, слишком поздно приходят домой или просто-напросто недостаточно заботятся о своих детях. Если дети занимают свое законное место в жизни взрослых, то пропадают они крайне редко. По крайней мере, Алекс пришел к такому выводу.
теперь его мучила совесть из-за того, что совесть его совершенно не мучает.
...все когда-нибудь кончается. У страдания тоже есть свой предел. В какой-то момент вдруг четко понимаешь, что хуже уже некуда, что теперь может стать только лучше.
Это жизнь и смерть. Это - величайшее благословение и величайшее проклятие Вселенной.
– Какая трогательная встреча, – заполняет комнату голос, – наконец-то три братца собрались вместе!Гор отдергивает руку как от змеи – тень черной лошади лежит между ним и Принцем. Он закрывает глаза рукой и опускает голову.– Я забыл, – говорит он, – из того, что я сегодня узнал, следует, что я – и твой… родственник.– Не принимай слишком близко к сердцу, – произносит голос, – ведь я знал это тысячу лет и ничего, прожил и с этим.
Он тот, кого называют Стальным Генералом. Нет, он не закован в стальные латы, само его тело из стали. И пока он скачет так, отринув все человеческое, его взгляд устремлен в пустоту, а рука лежит на бронзовой чешуе, покрывающей шею его скакуна. Он держит четыре повода, тонких, как шелковые нити, на кончиках пальцев левой руки. На мизинце он носит кольцо из выдубленной человеческой плоти, ибо для него было бы бессмысленным и странным носить украшения из металла. Плоть эта некогда была его плотью.
Куда бы он ни ехал, он возит в себе складное пятиструнное банджо - там, где когда-то давно было его сердце. Когда он играет на нем, то превращается как бы в Орфея наоборот, и люди послушно следуют за ним в ад.
Жизнь достаточно дурацкая игра, а дурацких игр я не люблю.
Положите в основу бесконечность - остальное просто.
Мы здесь, сэр, потому что нас нет в других местах.
Может ли жизнь сама ограничивать себя? Нет. Она есть бессмысленное стремление двоих стать бесконечностью. Может ли смерть сама ограничить себя? Никогда. Ибо она - столь же бессмысленное усилие нуля поглотить бесконечность.