Прошлое — вот как та дальняя степь в дымке. Утром я шел по ней, все было ясно кругом, а отшагал двадцать километров, и вот уже не отличишь лес от бурьяна, пашню от травокоса…
Со стороны глядеть - не так уж она была из себя видная, но ведь я-то не со стороны на нее глядел, а в упор.
Мои невыплаканные слезы, видно, на сердце высохли. Может, поэтому оно так и болит?
Какие же это плечи нашим женщинам и детишкам надо было иметь, чтобы под такой тяжестью не согнуться? А вот не согнулись, выстояли!
Да, в такое в детстве не верится. Что лыжи отца станут тебе коротки.
И Харри видел её тонкую шею под собранными в пучок волосами, видел светлый пушок на шее и думал, насколько же всё это уязвимо, как быстро всё меняется и сколько всего может разрушиться за какие-то секунды. Что жизнь — это, собственно, и есть процесс распада, разрушение того, что изначально являлось совершенством. Важно только одно: как именно всё это разрушается — внезапно или медленно.
Харри взглянул на Бельмана в невольном восхищении. Так восхищаешься тараканом, которого спустил в унитаз, а он опять вылез. И опять. И в конце концов завоевал весь мир.
- Тебя переполняла любовь. - Ты хотел сказать - ненависть. - Нет, любовь. Это то же самое чувство. Все начинается с любви. А ненависть - просто ее обратная сторона.
Дівчата - католички часто прагнуть здаватися цнотливішими, ніж вони є насправді.
І чому чоловіки завжди так чинять? Чому їм завжди конче необхідно мочитися на що-небудь? Невже це залишки інстинкту мітити свою територію?