Мои цитаты из книг
С той поры, как жизнь его начала клониться к закату и ему уже нельзя было словно от пустой причуды отмахнуться от присущего художнику страха не успеть, от тревоги, что часы остановятся, прежде чем он совершит ему назначенное и отдаст всего себя, внешнее его бытие едва ли не всецело ограничилось прекрасным городом, ставшим его родиной, да незатейливым жильем, которое он себе выстроил в горах и где проводил все дождливое лето.
Для того чтобы значительное произведение тотчас же оказывало свое воздействие вглубь и вширь, должно существовать тайное сродство, более того, сходство между личной судьбой автора и судьбой его поколения.
Ашенбах как-то обмолвился в одном из проходных мест романа, что почти все великое утверждает себя как некое «вопреки» — вопреки горю и муке, вопреки бедности, заброшенности, телесным немощам, страсти и тысячам препятствий.
Усталый, но в то же время возбужденный, он развлекал себя во время скучной трапезы абстрактными, более того, трансцендентными размышлениями; думал о том, что закономерное должно вступить в таинственную связь с индивидуальным, дабы возникла человеческая красота, отсюда он перешел к общим проблемам формы и искусства и решил наконец, что его мысли и находки напоминают смутные и счастливые озарения во сне, наяву оказывающиеся пустейшими и ни на что не пригодными.
И тут, лукавый ухаживатель, он высказал острую мысль: любящий-де ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет бог, — претонкую мысль, самую насмешливую из всех когда-либо приходивших на ум человеку, мысль, от которой взялось начало всего лукавства, всего тайного сладострастия, любовной тоски.
Хорошо, конечно, что мир знает только прекрасное произведение, но не его истоки, не то, как оно возникло; ибо знание истоков, вспоивших вдохновение художника, нередко могло бы смутить людей, напугать их и тем самым уничтожить воздействие прекрасного произведения.
Ибо человек любит и уважает другого, покуда не может судить о нем, и любовная тоска — следствие недостаточного знания.
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
Искусство и там, где речь идет об отдельном художнике, означает повышенную жизнь. Оно счастливит глубже, пожирает быстрее. На лице того, кто ему служит, оно оставляет следы воображаемых или духовных авантюр; даже при внешне монастырской жизни оно порождает такую избалованность, переутонченность, усталость, нервозное любопытство, какие едва ли гложет породить жизнь, самая бурная, полная страстей и наслаждений.
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
А для того, кто вне себя, ничего нет страшнее, чем вернуться к себе.
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
Самое разумное предоставить вещам идти, как они идут, а главное — самое приятное
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
Как всякий любящий, он хотел нравиться и терзался горестной боязнью, что это невозможно.
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
Для того чтобы значительное произведение тотчас же оказывало свое воздействие вглубь и вширь, должно существовать тайное сродство, более того, сходство между личной судьбой автора и судьбой его поколения. Людям неведомо, почему они венчают славой произведение искусства. Отнюдь не будучи знатоками, они воображают, что открыли в нем сотни достоинств, лишь бы подвести основу под жгучую свою заинтересованность; но истинная причина их восторга это нечто невесомое — симпатия.
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
любящий-де ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет Бог
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
Разве не читал он где-то, что солнце отвлекает наше внимание от интеллектуального и нацеливает его на чувственное?
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
Хорошо, конечно, что мир знает только прекрасное произведение, но не его истоки, не то, как оно возникло; ибо знание истоков, вспоивших вдохновение художника, нередко могло бы смутить людей, напугать их и тем самым уничтожить воздействие прекрасного произведения.
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…
В конце концов мы не старше того, что чувствует наш дух, наше сердце, и седые волосы иногда больше лгут, чем небольшая поправка, которой почему-то принято пренебрегать.
Густав фон Ашенбах, упорный и трудолюбивый писатель, получивший ещё при жизни широкое признание, прибывает в Венецию и поселяется на острове Лидо. Ещё по дороге туда он во всём видит предзнаменования…