А может, это вы, сукины дети, видите Вселенную шиворот-навыворот, как в зеркале. Может, как раз я и вижу ее правильно.
Чтобы выжить в этом фашистском полицейском государстве, подумал он, надо всегда знать фамилию, свою фамилию. При любых обстоятельствах. Первый признак, по которому они судят, что ты наширялся, — если не можешь сообразить, кто ты, черт подери, такой!
...А потом она произнесла слова, ставшие для них символом всего того, что надо бояться и презирать: „Если б я знала, что оно безобидное, я бы убила его сама.”
Иногда мне хочется сойти с ума. Но я позабыл как.
Наркоман последним узнает, что он наркоман.
— Иногда мне хочется сойти с ума. Но я разучился. — Это утраченное искусство, — вздохнул Хэнк. — Возможно, со временем выпустят инструкцию.
Жизнь, она вообще крутая и никакая другая. Один крутой глюк, ведущий в могилу. Для всех и каждого.
— У Барриса есть клевый способ провоза наркотиков через границу. Знаешь, на таможне всегда спрашивают, что вы везете. А сказать «наркотики» нельзя, потому что…
— Ну, ну!
— Так вот. Берешь огромный кусок гашиша и вырезаешь из него фигуру человека. Потом выдалбливаешь нишу и помещаешь заводной моторчик, как в часах, и еще маленький магнитофон. Сам стоишь в очереди сзади и, когда приходит пора, заводишь ключ. Эта штука подходит к таможеннику, и тот спрашивает: «Что везете?». А кусок гашиша отвечает: «Ничего», — и шагает дальше. Пока не кончится завод, по ту сторону границы.
Ведь и сатана не нужен, чтобы началась война. Для этого достаточно нас самих... нас самих.
— Ма, а почему люди умирают? — Что ж, в конце концов, Богу становится грустно без людей, Рэгс. Ему хочется вернуть нас к себе.