- Только для начала, Марина, у меня есть для вас одно полукриминальное дельце. Будете соучастницей? - Кажется, за убийство тут полагается смертная казнь. - Да-да, скукота , и не говорите!
Все как в жизни… Лучше повернуться лицом к волне и в последний момент поднырнуть прямо под нее, чем тянуть до последнего, а потом зализывать раны и вытряхивать щебень из трусов…
За чужим забором ведь всегда счастье.
Такова уж человеческая природа – в чужой тарелке всегда вкуснее, чужая жена всегда добрее, кошелек полнее, а ноша легче. Дай нам волю, мы бы и чужой гроб посчитали просторнее…
Нет ничего хуже неблагодарности. И при этом невозможно быть благодарным сверх меры.
Сила Бунина-изобразителя заключалась в поразительно быстрой, почти мгновенной реакции на все внешние раздражители и в способности тут же найти для них совершенно точное словесное выражение.
Горький однажды сказал при мне полушутя-полусерьезно, что он уже не человек, а учрежденье. В чем-то он был прав. Маяковского же, несмотря на всю его громадную общественно-политическую, в том числе и организационную, работу поэта-главаря, новатора, создавшего новый русский поэтический язык, работу, которую Маяковский неустанно вел не меньше Горького, его никак нельзя было назвать учреждением. Он всегда оставался только человеком – великим художником слова, новатором-революционером с очень сложным, противоречивым характером и нежной, легко ранимой душой, «истыканной в дымы и в пальцы».
Весну печатью ледяной Скрепили поздние морозы, Но веет воздух молодой Лимонным запахом мимозы. И я по-зимнему бегу, Дыша на руки без перчаток, Туда — где блещет на снегу Весны стеклянный отпечаток.
– Да, но разве вы не признаете в поэзии заумного? – отважно прервал его Вовка, облизывая бесформенные слюнявые губки. – Сейчас это многие признают. – Быть может. Но я полагаю, раз оно заумное, то, значит, по ту сторону ума, то есть глупость, – сказал Бунин.
Вообще в то время никто никого не признавал. Это было признаком хорошего литературного тона. Как и теперь, впрочем.