Вега подошла к газону, достала из кармана фартука ножницы и отрезала только что распустившуюся розу, без сомнения, самую красивую в саду, бордовую, сорта «Queen of Hearts». И протянула Биргитте — без слов, но всем своим видом излучая любовь.
— Если она будет сидеть в лавке на площади до конца дня, то роза завянет, — хмыкнул Хартман.
— И не надо! Эта роза важна сейчас, — с улыбкой сказала Вега.
Это прекрасное мгновение Мария вспомнит еще не раз. Вега не была богатой. Но, чтобы сделать незабываемый дар, богатства не нужно. Важно, что дар — от сердца и с любовью. Эта роза важна сейчас. Дар такой неподкупной женщины, как Вега, дороже золота, подумала Мария и ощутила невольную симпатию к своей хозяйке.
— Помню, в детстве я был на одной свадьбе, — сказал Хартман, — на настоящей крестьянской свадьбе на Готланде. В начале праздника кто-то в шутку крикнул: «Русские идут!» Все гости выскочили из дому и спрятались в кустах. Потом хозяевам с трудом удалось заставить их вернуться, пришлось и едой заманивать, и принуждать, и уговаривать. — Лицо Хартмана осветила широкая улыбка. — У нас иногда летом живут дачники из Германии, они любят пошутить. Кто-нибудь из них идет во двор и кричит: «Русские идут!» И все шведки вылетают, подняв руки и крича: «А-а-а!»
— Страх перед русскими сидит у народа в подкорке, — сказала Вега...
Собравшись с духом, она проткнула иглой кожу и стала стягивать края раны. В этой боли было своеобразное наслаждение: в некотором смысле притуплялось чувство вины. Ведь если Мона так наказывает себя сама, то, может, теперь судьба не будет бить ее так сильно? И преступление отчасти уравновесится наказанием?
Одно радовало — что София не одна и, когда непроизносимое будет произнесено, будет кому ее обнять и утешить. Сотрясти внутренний мир человека вестью о гибели родственника, а потом бросить одного — вот что в нашем деле самое тяжкое, думал Хартман. Того, что рухнуло, не восстановишь, и остаться рядом на всю жизнь в качестве компенсации утраты — невозможно. Единственная возможность уйти достойно — это когда тебя заменит кто-то из близких.
— Еще я не знаю, что мне надеть на свадьбу. Придется надеть что-то старое. Раньше лицо было гладкое, а юбка в складку, сейчас — наоборот: юбка гладкая, а лицо в складку. Но если не стареть, то не увидишь будущего. Я бы надела шляпку, это элегантно, да только выгляжу я в ней страшней войны. А народный костюм мне давно уже мал.
— ...Иногда полезно разъехаться на время и подумать, что тебе нужно. Какими ты видишь дальнейшие отношения. И сколько готов за это заплатить. Последние недели я много об этом думала.
— Ты его любишь? — спросила Биргитта с интересом.
— Да. Но мне не нравится, что он думает сперва о себе, а уж потом о семье. С ним не так-то просто. Думаю, он меня тоже любит. Но свою свободу — больше. — Мария сама удивилась собственной откровенности.
— Я, наверно, такая же. — Биргитта повертела свой бокал и отпила глоток. — Мне кажется, мне нужна большая свобода, чем Арне может мне позволить.
— В каком смысле?
— Он не дает мне встречаться с друзьями-мужчинами. Звонит моим друзьям и проверяет, где я. Иногда он заявляется ко мне, хотя должен быть на работе. Когда я пытаюсь с ним об этом говорить, он отмалчивается.
— Между твоей потребностью в свободе и поведением Кристера есть большая разница. — Мария подперла голову руками. — Мой муж хочет свободы без ответственности за семью, хочет следовать своим импульсам, приходить и уходить когда ему нравится. А то, что ты описываешь, это гипертрофированная ревность.
Но скорбь, как и любовь, ходит где сама захочет.
Жажде творить всегда сопутствует страх неудачи. И ликующая радость, когда замысел удалось воплотить... Это как в музыке - технически совершенное произведение трогает сердце куда меньше, чем легкий отход от совершенства, маленький дефект, придающий красоте индивидуальность. Такую форму нельзя поставить на поток. Каждое такое украшение требует отдельной технологии. Именно эта уникальность и творческая сосредоточенность заключала в себе и муку, и наслаждение.
Настоящий пессимист — это тот, который из двух вещей, плохой и худшей, выбирает обе.
если не стареть, то не увидишь будущего.