Почему-то я старательно избегал слова «пуля», употребляя только «патрон».
Такое случается сплошь и рядом: друзья приходят и уходят, а жизнь продолжается.
Крис был абсолютно прав: самые горькие слезы – это слезы отчаяния, бессильной ярости.
— Из-за людей. Вот так всегда: из кожи лезешь вон, стараясь выплыть на поверхность, но всегда найдутся такие, кто тебя утопит.
Большинству ужасно нравились мои рассказы о погребенных заживо, о казненных преступниках, восставших из мертвых, чтобы отомстить приговорившим их судьям, о маньяках, делающих из своих жертв котлеты, но главным образом о частном детективе Курте Кэнноне, который, «выхватив свой «магнум», принялся отправлять патрон за патроном в разверстую зловонную пасть маньяка».
Он поднялся,нацепил на нос очки(прикрыл наготу лица,подумал я) и, вымученно замявшись,побренчал пальцами по губам.
Представляете,все это мне выложил двенадцатилетний мальчишка! Но когда Крис Чемберс это говорил,лицо у него было такое-словно у умудренного жизнью старика,познавшего все на свете...Тон его был совершенно спокойным,даже каким то бесцветным,но именно он вселил в меня настоящий ужас.
Наверное, в жизни каждого из нас есть что-то такое, что для нас имеет первостепенное значение, о чем просто необходимо поведать миру, вот только, пытаясь сделать это, мы сталкиваемся с неожиданным препятствием: то, что нам кажется важнее всего на свете, немедленно теряет свой высокий смысл и, облеченное в форму слов, становится каким-то мелким, будничным. Но дело ведь не только в этом, правда? Хуже всего то, что мы окружены глухой стеной непонимания, точнее, нежелания понять. Приоткрывая потайные уголки своей души, мы рискуем стать объектом всеобщих насмешек и, как уже не раз бывало, наше откровение будет гласом вопиющего в пустыне. Понимание, желание понять — вот в чем нуждается рассказчик.
В такие моменты я вспоминал тот предрассветный час,бархотисто-карие глаза и маленькие замшевые ушки великолепного,совершенно не пугающегося меня животного,настоящего чуда природы...
...неписаный ребячий закон, свято соблюдавшийся в те времена: можно говорить все, что угодно, о другом пацане, можно смешивать его с грязью, обливать его дерьмом, но о родителях его ни в коем случае нельзя было произнести худого слова. Это считалось табу, за нарушение которого полагалась неотвратимая и жестокая кара.