Нет ни одного зрелища, даже самого прекрасного, которое бы в конце концов не надоело.
Я не хочу вам платить. Это скучно, платить.
Я сяду, - ответил кот садясь, - но возражу относительно последнего. Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволили выразится, а великолепную вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Мартиан Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель!
Босой Никифор Иванович был тупым человеком, это пора признать. Он не был ни любопытен, ни любознателен. Он не слушал музыки, не знал стихов. Любил ли он политику? Нет, он терпеть не мог её. Как он относился к людям? Он их презирал и боялся. Любил смешное? Нет. Женщин? Нет. Он презирал их вдвойне. Что-нибудь ненавидел? Нет. Был жесток? Вероятно. Когда при нем избивали, скажем, людей, а это как и каждому, Босому нередко приходилось видеть в своей однообразной жизни, он улыбался, полагая, что это нужно.
Лишь только паскудная в десять человеческих ростов стена придвинулась к глазам Босого, он постарался вспомнить, что он любил. И ничего не вспомнил, кроме клеёнчатой скатерти на столе, а на этой клеёнке тарелку, а на тарелке голландскую селёдку и плавающий в мутной жиже лук.
Грустный червь вился где-то внутри у его сердца...
Нет греха горшего, чем трусость.
У статуи отлетели пальцы, от колонны отлетали куски. Пули били в железные листы крыши, свистали в воздухе. - Ба! - вскричал Коровьев, - да ведь это в нас! Мы популярны! - Пуля свистнула возле самого моего уха! - горделиво воскликнул Бегемот.
Самая упрямая в мире вещь есть факт.
Для того, кто знает хорошо прошлое, будущее узнать не составляет особенного труда.
По теории нужно бы было сейчас же дать в ухо собеседнику, но русский человек не только нагловат, но и трусоват.